Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

[116]: Здесь Робеспьер сам подтверждает, и самым явным и одобрительным образом, тот факт, что муниципальные офицеры присутствовали как судьи, в своих шарфах, на ужасающих казнях в Ла-Форс и других тюрьмах.

Конечно, через два месяца после того, как ужасающая статистика убийств была составлена самими палачами, когда в одном только Бисетре было принесено в жертву сорок три ребенка в возрасте менее семнадцати лет[117], нужна была ужасающая наглость неофициальному защитнику наблюдательного комитета, чтобы утверждать, что произошла лишь одна ошибка, что погиб лишь один невинный.

Продолжая скрывать грубость своих ненавистнических чувств под той напускной чувствительностью, которая была столь модна в ту эпоху, Робеспьер восклицает: Приберегите ваши слезы для ста тысяч патриотов, принесенных в жертву тиранией, для сыновей граждан, убитых в колыбели и в объятиях матерей; утешьтесь, обеспечив счастье вашей страны и готовя счастье мира. Чувствительность, которая стенает почти исключительно о врагах свободы, мне подозрительна; перестаньте потрясать перед нашими глазами окровавленное одеяние тирана, или я поверю, что вы хотите вновь заковать Рим в цепи. Читая эти патетические картины гибели Ламбаль, Монморена, Лессара, не казалось ли вам, что вы слышите манифест Брауншвейга или Конде?

Робеспьер все отрицает; он отрицает слова, сказанные Лакруа, и угрозы набатом; он отрицает и дерзкие петиции, которые он приходил от имени Коммуны вручать у барьера Законодательного собрания, и свои доносы, направленные против вождей Жиронды. Он заканчивает свою речь следующим ловким заключением:

Вы давно пытаетесь вырвать у Национального конвента закон против подстрекателей к убийству. Пусть он будет издан! Он должен будет поразить вас самих первыми! Разве вы не говорили клеветнически, смехотворно, что я стремлюсь к тирании? Разве вы не клялись Брутом убить тирана? Итак, вы уличены собственным признанием в том, что подстрекали всех граждан убить меня...

Помимо декрета о вооруженной силе, который вы стремитесь вырвать столькими способами, помимо этого тиранического закона против личной свободы и свободы печати, который вы маскируете благовидными предлогами подстрекательства к убийству, вы требуете под именем остракизма закона о проскрипции против граждан, которые вам неугодны... Итак, вы полагали, что для того, чтобы сделать Национальный конвент орудием ваших преступных замыслов, достаточно будет произнести перед ним весьма хитроумный роман и предложить ему без промедления декретировать потерю его свободы и его собственное бесчестие. Что мне остается сказать против обвинителей, которые обвиняют сами себя?

Похороним, если возможно, эти жалкие махинации в вечном забвении... Что до меня, я не сделаю никаких выводов в свою пользу... Я отказываюсь от справедливой мести, которую имел бы право преследовать против моих клеветников.

[117]: См. том III, книга XII, § IX, и примечание XXIII. Ведомости наблюдательного комитета датированы 10 сентября, а частные списки по каждой тюрьме — октябрем. Робеспьер, стало быть, к 5 ноября имел время прекрасно осведомиться о числе, возрасте и прошлом жертв, поскольку два месяца отделяли сентябрьские бойни от его панегирика.

Я не прошу иной, кроме возвращения мира и торжества свободы. Граждане, идите твердым и быстрым шагом по вашему славному поприщу, и да смогу я ценой моей жизни и даже моей репутации содействовать вместе с вами славе и счастью нашего общего отечества[118].

[118]: Речь Робеспьера полностью приведена в «Монитёре» от 6 ноября, № 354; в «Журналь де Деба э Декре», № 48.

Робеспьера часто прерывали рукоплескания трибун и Горы; в тот момент, когда он возвращается на свою скамью, эти знаки одобрения удваиваются. Луве выходит вперед, чтобы ему ответить. Приспешники с трибун угрожают ему жестами и голосом, крайняя левая требует немедленно свершить правосудие над всеми этими нападками, направленными против ее героя. Закрытия прений живо требует часть Собрания; с другой стороны, требуют их продолжения. Председатель объявляет, что записалось большое число ораторов: в частности, за порядок дня — Сен-Жюст, Жан Бон Сент-Андре, Гарнье (из Сента); против — Луве, Шенье, Бирото, Бюзо, Барбару; по существу — Барер, Байёль, Петион.

Луве и Барбару уже оба на трибуне и настойчиво требуют своей очереди говорить. С громкими криками требуют порядка дня.

Эро де Сешель спрашивает Собрание среди шума и объявляет, что порядок дня принят; но протестуют против этого голосования, проведенного обманом среди сумятицы; прения продолжаются, как если бы Собрание не приняло никакого решения. Луве требует слова против председателя; формальный декрет ему в этом отказывает. Тогда Барбару спускается к барьеру и заявляет, что хочет подписать свой донос против Робеспьера уже не как депутат, а как простой гражданин. Несколько депутатов Горы требуют объявить порицание молодому марсельцу, который, по их словам, унижает звание представителя народа.

Барер, гордый своим вчерашним успехом, замечает, что центр устал от шумливости Луве и Барбару не меньше, чем от наглости Робеспьера; он пользуется этим настроением умов, чтобы продолжать свою роль необходимого посредника между крайними партиями. Я против, — говорит он, — того, чтобы наш коллега был выслушан у барьера. Эта поза — поза обвиняемого, а Барбару не обвиняемый. Он не может быть петиционером, ибо представитель народа судит петиции, а не подает их. Если он обвинитель, для него открыты суды... Но что означают в глазах политического законодателя все эти обвинения в диктатуре, в стремлении к верховной власти и эти смехотворные проекты триумвирата? Граждане, не придавайте значения людям, которых общее мнение лучше нас сумеет поставить на место. Не будем делать пьедесталы для пигмеев... Люди одного дня, мелкие предприниматели революции, политики, которые никогда не войдут в область истории, не созданы для того, чтобы занимать драгоценное время, которое вы должны посвятить великим трудам, возложенным на вас народом. Закончим же наконец эти политические дуэли, эти единоборства тщеславия и ненависти; уничтожим эти ферменты раздора, которые ловкая политика бросила в нашу среду; не будем более являть внимательной Европе печальное зрелище жалких страстей, которые владеют людьми и которые должны быть чужды законодателям... Я призываю вас к великим интересам отечества и предлагаю, чтобы Конвент мотивировал свой декрет так:

Национальный конвент, принимая во внимание, что он должен заботиться лишь об интересах Республики, переходит