Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

в крови, мог лишь ломиться в ворота новой культуры — те ворота, которые сейчас наполовину выломал.Глава 4. ПАУЗА

После того как Троцкий покинул Военно-морской наркомат, внутрипартийная борьба сменилась паузой, которая продолжалась в течение всего 1925 года и закончилась лишь летом следующего года. В течение этого времени Троцкий не делал публичных заявлений по спорным вопросам, которые находились в центре дискуссий 1923 —1924 годов. Он не пытался вступать в диспуты даже за закрытыми дверями ЦК и Политбюро, признав свое поражение и подчинившись тем условиям, которые выдвинул ЦК.

В течение этой паузы «оппозиция 1923 года» не существовала ни в какой организованной форме. Троцкий, фактически, распустил ее. «В данный момент мы не можем ничего сделать, — советовал он своим смущенным и озадаченным сторонникам, — ни в коем случае нельзя выходить из подполья. Следует только поддерживать связи, сохранить кадры оппозиции 1923 года и ждать, пока Зиновьев не выдохнется». Если бы Троцкий поступал иначе, инспирируя новые протесты и демонстрации со стороны оппозиции, над ним и его приверженцами сразу нависла бы угроза исключения из партии или, по крайней мере, из ее руководящих органов. У Троцкого были все основания предполагать, что триумвиры не остановятся перед крайними репрессиями.

Как отчаянно Троцкий и его сторонники старались в тот момент избежать возобновления борьбы, видно из следующего инцидента: в 1925 году американский писатель Макс Истмен издал книгу «После смерти Ленина», в которой дал первое правдивое изложение перипетий борьбы по поводу ленинского наследства и огласил сущность завещания Ленина. Истмен, сочинивший также очерк о Троцком «Портрет юноши», побывал в Москве, стал сторонником оппозиции, получил лично от Троцкого сведения о последней воле Ленина и о борьбе, развернувшейся после его смерти; он даже умолял Троцкого действовать более агрессивно и зачитать завещание Ленина на XIII съезде. Рукопись своей книги Истмен передал в Париж Раковскому и получил ответ с выражением полного одобрения. Поэтому у него были все основания считать, что его труд получил благословение и самого Троцкого59. Тот, безусловно, остался благодарен Истмену, с которым сохранял дружеские отношения в течение следующих десяти лет, пока Истмен не встал на антикоммунистические позиции. Однако дружеская услуга Истмена оказалась медвежьей: триумвиры заявили, что Троцкий совершил вопиющую небрежность, потребовали от него выступить с публичным опровержением разоблачений Истмена и пригрозили ему дисциплинарными взысканиями, если он откажется. Ближайшие сторонники Троцкого, с которыми он советовался, так не желали быть втянутыми в схватку по поводу книги Истмена, что заклинали Троцкого выступить с отрицанием своей причастности к ее изданию. Однако Политбюро этим не ограничилось. Оно потребовало опровергнуть сам рассказ Истмена о завещании и даже продиктовало условия этого опровержения. «Руководящая группа оппозиции», как называет ее Троцкий, снова попросила его подчиниться ради сохранения мира. Поэтому в сентябре 1925 года в «Большевике» появилось заявление, подписанное Троцким, о том, что «всякие разговоры о скрытом или нарушенном «завещании» [Ленина] представляют собой злостный вымысел и целиком направлены против фактической воли Владимира Ильича и интересов созданной им партии». Это заявление перепечатали все зарубежные коммунистические газеты, а позже его охотно цитировал Сталин. Хотя подобные опровержения, сделанные из тактических соображений, — не редкость в политике, данное заявление было особенно досадным для Троцкого. После того как он почти пассивно наблюдал за сокрытием завещания, практически передающего ему права наследования, пришлось выступать со лжесвидетельством против самого себя и в пользу Сталина — и все для того, чтобы отсрочить новую вспышку внутрипартийной борьбы.

В таких обстоятельствах было нелегко «поддерживать связи и сохранить кадры оппозиции 1923 года». Любое групповое политическое бездействие, какими бы тактическими соображениями его ни оправдывать, — крайне мучительное испытание. Небольшая компания интеллектуалов и очень развитых рабочих может заполнить промежуток обучением и дискуссиями в собственном кругу. Но для любой более крупной группы, особенно состоящей из заводских рабочих, бездействие чаще всего ведет к политическому самоубийству. Оно подрывает их веру в свое дело, омертвляет их дух, порождает безразличие и отчаяние. Именно к этому привело ожидание в большинстве оппозиционных группировок: они уменьшились в числе и развалились. Так, в Ленинграде в начале 1926 года насчитывалось не более тридцати троцкистов, которые группировались вокруг первой жены Троцкого — Александры Бронштейн-Соколовской — и поэтому поддерживали тесные связи и регулярно встречались. Многие сотни ранее организованных оппозиционеров растворились в политической пустыне. В Москве троцкистские «кадры» были куда более многочисленными и деятельными; но в крупных провинциальных городах — Харькове, Киеве, Одессе и прочих местах — силы оппозиции сократились точно так же, как и в Ленинграде.

Вожди оппозиции, объединенные узами политической и личной дружбы, образовали вокруг Троцкого узкий кружок, который часто встречался и дискутировал. В него входили многие самые видные интеллектуалы и яркие личности из числа большевиков. В смысле политических способностей, опыта и революционных достижений этот кружок, безусловно, превосходил ту команду, которая возглавляла «сталинскую фракцию» и руководила партией. Раковский, Радек, Преображенский, Иоффе, Антонов-Овсеенко, Пятаков, Серебряков, Крестинский, Иван Смирнов, Муралов, Мрачковский и Сосновский были заметными фигурами в первые годы революции и Гражданской войны и занимали самые ответственные должности60. Марксисты широких воззрений, чуждые условностям, находчивые и энергичные, они представляли собой наиболее развитый и интернационально мыслящий элемент в партии.

Самым знаменитым, хотя не самым влиятельным из них был Радек, блестящий и остроумный большевистский публицист, уступающий в этом отношении только Троцкому. Радек, обладавший живым характером, проницательный и трезвомыслящий знаток людей и политики, сверхъестественно чувствительный к настроениям самых различных социальных слоев, подталкивал Ленина к некоторым из наиболее важных инициатив в дипломатии и коминтерновской политике. Его домом была Европа. Как и Дзержинский, Радек перешел к большевикам из Социал-демократической партии Королевства Польши и Литвы — партии Розы Люксембург, находившейся под сильным влиянием Троцкого61. Кроме того, за спиной Радека осталось много лет бурной деятельности на крайнем левом крыле германского социализма; он был предтечей и одним из отцов-основателей Коминтерна. Прибыв в Россию вскоре после Октябрьской революции, Радек сразу же получил доступ во внутренний круг вождей, ездил с Троцким в Брест-Литовск и вместе с Бухариным и Дзержинским возглавлял левых коммунистов, противившихся миру с немцами. После крушения монархии Гогенцоллернов Ленин отправил его с секретной миссией в Германию, где Радек должен был участвовать в основании местной компартии. После опасного и полного приключений пути через окружавший Россию «санитарный кордон» он инкогнито прибыл в Берлин как раз перед убийством Розы Люксембург и Карла Либкнехта, был схвачен полицией и брошен в тюрьму. Там, пока Берлин захлестывал белый террор и жизнь Радека висела на волоске, он сделал исключительно