Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

отбора!... Человек поставит себе целью овладеть собственными чувствами, поднять инстинкты на вершину сознательности, сделать их прозрачными, протянуть провода волн в подспудное и подпольное и тем самым поднять себя на новую ступень — создать более высокий общественно-биологический тип, если угодно — Сверхчеловека.

До каких пределов самоуправляемости доведет себя человек будущего — это так же трудно предсказать, как и те высоты, до которых он доведет свою технику. Общественное строительство и психофизическое самовоспитание станут двумя сторонами одного и того же процесса. Искусства — словесное, театральное, изобразительное, музыкальное, архитектурное — дадут этому процессу прекрасную форму... Человек станет несравненно сильнее, умнее, тоньше, его тело — гармоничнее, движения — ритмичнее, голос — музыкальнее, формы быта приобретут динамическую театральность. Средний человеческий тип поднимется до уровня Аристотеля, Гёте, Маркса. Над этим кряжем будут подниматься новые вершины».

Сомнительно, чтобы Троцкий знал, что Джефферсон предвещал аналогичный «прогресс... физический или интеллектуальный — до тех пор, пока каждый человек не получит возможность обладать телом атлета и разумом Аристотеля». Скорее на него оказали влияние французские утописты, от Кондорсе до Сен-Симона. Подобно Кондорсе, Троцкий находил в размышлениях о будущем «убежище, в котором его не догонит мысль о гонителях, где он мысленно живет вместе с человеком, вернувшим себе права и достоинства, забыв о человеке страдающем и развращенном алчностью, страхом или завистью». Представления Троцкого о бесклассовом обществе, разумеется, присущи всей марксистской мысли, находившейся под влиянием французского утопического социализма. Но ни один автор-марксист ни до, ни после Троцкого не созерцал грандиозные перспективы таким реалистичным взглядом и с таким пылким воображением.

Вся «троцкистская» концепция культуры и искусства вскоре попала «под обстрел». Полуобразованные партийцы чувствовали себя оскорбленными самой ее широтой и сложностью. Бюрократов она приводила в ярость, отрицая их право контролировать и строить по ранжиру интеллектуальную жизнь. Ожесточила она и ультрареволюционные литературные кружки, чьи претензии отказалась признавать. Вследствие этого в культурной области возник довольно широкий антитроц-кистский «фронт»; он существовал и укреплялся благодаря политическому фронту, а потом был и поглощен им. Борьба против влияния Троцкого как литературного критика стала составной частью общих усилий по разрушению его политического авторитета, и поэтому его противники объявили взгляды Троцкого на искусство неотъемлемой частью всей троцкистской ереси58. Основным нападкам подверглась идея о невозможности пролетарской культуры, так как она представляла собой самый провокационный вызов уже формирующимся интересам правящих кругов; кроме того, Троцкого обвиняли в многочисленных разновидностях буржуазного либерализма. Колоссальные объемы догматической аргументации, появившейся в этой связи, сейчас уже в основном не представляют никакого интереса. По большей части ее практически опровергли сами же ее вдохновители, в первую очередь Сталин, некоторое время спустя свирепо обрушившийся на «пролетарских» писателей и художников со всеми их претензиями, распустивший и безжалостно преследовавший их организации. Однако в середине 1920-х годов Сталин старался подольститься к любым полуиспеченным литературным и культурным амбициям, чтобы «мобилизовать» на свою сторону интеллигенцию и полуинтеллигенцию.

Однако один-два аргумента, выдвигавшиеся против Троцкого, заслуживают упоминания. Так, Луначарский критиковал Троцкого в том отношении, что тот признает лишь великие феодальную и буржуазную культуры прошлого, а также культуру социализма, которая должна возникнуть в будущем, и следовательно, рассматривает пролетарскую диктатуру как культурный вакуум, считая настоящее время стерильной паузой между творческим прошлым и творческим будущим. Эта идея стояла также в центре более конкретных критических высказываний, сделанных Бухариным на совещании по литературной политике, которое ЦК провел в феврале 1925 года. Соглашаясь, что Троцкий весьма впечатляюще отстаивает свои взгляды, что Ленин тоже крайне критически относился к «пролетарской культуре» и что революционный рабочий класс может обеспечить политическое, но не культурное лидерство, Бухарин, тем не менее утверждал, что пролетариат со временем добьется и культурного преобладания и оставит свой отпечаток на духовном творчестве последней эпохи классового общества. Ошибка Троцкого, заявлял Бухарин, состоит в том, что он воображает, будто пролетарская диктатура и переход к социализму продлятся настолько недолго, что не дадут никакой возможности появиться характерно пролетарской классовой культуре. Троцкий не принимает в расчет «неравный темп» социального и политического развития в разных странах, возможности и даже уверенности в том, что процесс всемирной революции разделится на много отдельных этапов, сильно удлинив период пролетарской диктатуры и вследствие этого предоставив время для формирования соответствующей культуры и искусства.

В аргументах Бухарина (входивших составной частью в его и Сталина теорию о построении социализма в одной стране) имелась известная доля истины. Когда Троцкий заявлял: «Мы по-прежнему солдаты на походе. У нас дневка... Вся наша нынешняя хозяйственно-культурная работа есть не что иное, как приведение себя в некоторый порядок меж двух боев и походов», он действительно имел в виду предстоящие в ближайшем будущем главные «битвы» всемирной революции, которые радикально сократят эпоху пролетарской диктатуры и перехода к социализму. Эти ожидания неизменно присутствовали в политических прогнозах Троцкого, и именно в таком ключе он подавал свою концепцию перманентной революции, хотя в самой этой концепции не утверждалось ничего подобного. Однако «дневка» между большевистским наступлением 1917—1920 годов и следующей великой «битвой» революции продолжалась не менее четверти века; нынешние марксисты наверняка задумываются, сколько времени еще продлится «дневка», последовавшая за китайской революцией. Троцкий несомненно недооценивал продолжительность пролетарской диктатуры, а одновременно и ту степень бюрократизации, которую приобретет эта диктатура.

Однако все эти очевидные ошибки не обесценивают аргументации Троцкого против «пролетарской культуры». Наоборот, они придают ей еще большую силу. Тот факт, что диктатура и переход к социализму оказались куда более долгими, чем предполагал Троцкий, вовсе не сделал переходную эпоху более культурно плодотворной и более творческой, а наоборот. Сталинизм не создал никакой пролетарской культуры. Вместо этого он занимался «первоначальным культурным накоплением», то есть исключительно быстрым и обширным распространением массового образования и заимствованием западных технологий. Этот процесс шел в рамках социальных отношений, созданных революцией, что объясняет его колоссальный темп и интенсивность и наделяет его громадным историческим значением. Тем не менее достижения состояли почти исключительно в усвоении Советским Союзом наследия буржуазной и добуржуазной цивилизации, а не в создании новой культуры. И даже эти достижения запятнаны культом сталинизма с его догматическим деспотизмом, фетишизмом, ужасом перед иностранными влияниями и боязнью независимой инициативы. «Культурное накопление» было

«первоначальным» в нескольких смыслах: оно сопровождалось подавлением и искажением более утонченных и сложных культурных ценностей, которые Троцкий призывал сохранить и развивать при пролетарской диктатуре. Утверждая, что «наша эпоха не есть еще эпоха новой культуры, а только преддверие к ней», он, сам того не подозревая, заранее предсказал историю культуры всей сталинской эпохи и даже последующего времени. В течение этой эпохи Советский Союз, с ног до головы выпачканный