Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

Мне стыдно признаться, как мало я знал о Роберте Борке до того вечера в «Ред рустере». В то время, когда отец Майка работал клерком у Споттса Робинсона, Борк был одним из судей, что уже сидели в суде округа Колумбия. Это было за три года до того, как Рейган номинировал его в Верховный суд в восемьдесят седьмом, в год печально знаменитых сенатских слушаний, во время которых кандидатура судьи была отвергнута; слушаний столь враждебно-злобных, что в популярном дискурсе имя Борка стало синонимом любой срежиссированной политической атаки на чью-либо карьеру или номинацию. Я смутно помню поднявшийся тогда шум, но не могу вспомнить, чтобы хоть как-то понимал, про что это все. (Мне тогда было пятнадцать). Позже, в колледже, меня учили, что в Америке Борка женщинам пришлось бы делать подпольные аборты, черные сидели бы за сегрегированными обеденными столами, безбашенная полиция могла бы выбивать двери граждан в ночных налетах, детям в школах нельзя было бы преподавать теорию эволюции, писатели и художники подвергались бы цензуре по малейшему капризу правительства, а двери федеральных судов были бы закрыты для миллионов граждан.

Эта цитата – из атаки Теда Кеннеди на Борка во время слушаний восемьдесят седьмого года, характеристика, которая вылепила образ Борка для целого поколения, характеристика консервативной идеологии, вынюхивавшей декаданс в музыке Диксиленда и детективных романах, чье представление о здоровом обществе похоже было на горячечный бред реакционера, и чье поражение на этих слушаниях рассматривалось как признак решительной победы прогрессивных идей Америки.

И все это было неудачным и уводящим в сторону упрощением.

Реальное влияние Борка на американскую жизнь имело бы мало общего с его реакционными культурными и политическими взглядами. Борк и его идеи фундаментально переформировали бы нашу страну так, как это сделал бы сторонник антимонопольной идеологии, считающий, что единственным существенным ограничением на мощь корпорации должна быть угроза конкуренции со стороны других корпораций, и что выгода потребителя должна быть единственной мерой, определяющей, есть ли у правительства причина для вмешательства. Его концепция, что коллективная польза определяется единственно выгодой потребителя, оказалась бы необходимой смазкой во всемирно-историческом переходе к той форме капитализма свободного рынка, что поглотила планету. Назвать его консерватором – значит упустить из виду этот момент. В его антимонопольных взглядах не было ничего консервативного, – по крайней мере в любом традиционном смысле слова «консервативный». Борк, наряду с такими экономистами, как Ф. А. Хайек, Милтон Фридман и Джеймс Бьюкенен – фигуры, чьи работы я никогда не изучал и даже не читал до того вечера в Гарлеме – стояли не за консервацию традиционных структур, а за освобождение от них, они хотели убрать все реальные сдержки частного предпринимательства, и они верили, вопреки не только здравому смыслу, но и теореме Геделя, что на Рынок можно положиться в том смысле, что он сам отрегулирует свои аберрации и идиосинкразии. Иными словами, как бы сильно Борк и ему подобные ни нападали на личные свободы в сфере общественного, они определенно были слегка «ку-ку» насчет самых отвязных, ничем не стесненных форм индивидуализма в сфере частного. Я действительно пришел к мысли, что главный политический парадокс нашего времени состоит в том, что так называемые консерваторы прошлого полустолетия не стремились сохранить почти ничего из того, что унаследовали их сообщества, а напротив – старались эти сообщества переделать, причем с энтузиазмом, достойным презираемых ими левых революционеров.

За курятиной «Хот хани ярдберд» и говядиной «Обама шорт риб» Майк объяснил мне, что конкретно понял его отец об Америке за время работы клерком в апелляционном суде в такой близости от Борка в зените рейгановских лет. Даже тогда, в середине восьмидесятых, политическая культура столицы все еще подразумевала джентльменское взаимодействие: споры сторон перед присяжными или Сенатом откладывались в сторону, когда наступало время мартини и устриц в «Оксидентале» или «Олд эббит гриль». Во время одной из таких встреч в Джорджтауне Борк оказался рядом с молодым черным юристом, которого видел в команде судьи Робинсона. За ланчем они вели оживленный разговор. Майк сказал, что его отец в тот вечер увидел в Борке человека гораздо более контактного, чем ожидал, зная высокомерную манеру этого человека в суде. На Борка тоже произвел впечатление молодой клерк, и в тот вечер между ними установилась дружеская близость, которая, продолжая крепнуть в следующие недели и месяцы, заставила босса Джерри, Споттса Робинсона, почувствовать себя более чем слегка неуютно.

Споттс и Борк были в жутких контрах еще с тех пор, как у них разошлись мнения по делу «Дронненберг против Зеха». Весной 1981 года Джеймс Дронненберг, двадцатисемилетний унтер-офицер флота, был пойман на участии в «гомосексуальных половых актах» в казармах флота и почетно демобилизован. Он подал иск, утверждая, что увольнение нарушило его конституционные права. Дело своим путем дошло до апелляционного суда, где Борк проголосовал вместе с большинством поддержать решение флотского командования наказать молодого гея. Робинсон написал сердитое особое мнение, которое спровоцировало пренебрежительную личную отповедь в решении большинства, написанном Борком. Отношения между этими двумя судьями никогда не были особо теплыми, но после «Дронненберга» они вообще едва ли не перестали разговаривать. Раздраженный интересом Борка к своему клерку, Споттс посоветовал Джерри быть поосторожнее: начальственное поведение Борка по отношению к черным апеллянтам и солиситорам было явным признаком расизма, а значит, в отношении к Джерри у него имелся какой-то скрытый мотив.

Тем временем Борк представил Джерри кое-кому в Белом Доме, а пара последовавших обедов привела к короткой аудиенции у самого Гиппера[31]. Хотя об этом никогда не говорили явно, Джерри сообразил, что в том, что касается дерегуляционных инициатив, администрация нуждается в поддержке черных. В частности, черные бизнесы по всей стране начали организовываться против рейгановской антимонопольной политики. Это была эпоха легких денег, слияния и поглощения бушевали вовсю. Все увеличивающиеся компании заглатывали доли рынка, вышвыривая малые бизнесы за дверь, обещая снижение цен ради компенсации хаоса, ворвавшегося на все главные улицы американских городов. В любой более ранний период истории страны федеральное правительство никогда бы не допустило осуществления столь неприкрытого корпоративного грабежа: в конце шестидесятых даже потенциальные восемь процентов доли рынка стали для судов причиной блокировать слияние двух сетей продуктовых магазинов в Лос-Анджелесе. Судьи открыто встали на сторону тех, кому предстояло потерять работу или бизнес – даже пусть слияние сетей могло привести к снижению цен для потребителя. Борк покончил с таким образом мыслей. В 1978 году он опубликовал «Антимонопольный парадокс» – книгу, полностью перевернувшую наше видение корпоративной конкуренции и выгоды потребителя, книгу, ставшую самой цитируемой по этой теме в американской истории. В годы до попадания в суд округа Колумбия, когда он преподавал в школе права Йельского университета и работал в департаменте юстиции при Никсоне, Борк обучал и продвигал поколение последователей, которые формировали общественное мнение Америки с судейской скамьи, в национальной экономической прессе и в советах корпораций. Постепенно выгода потребителя стала доминирующим показателем общего блага, и эта выгода полностью определялась низшей из возможных ценой. Размер компании более не означал потенциального злоупотребления властью, а только возможность, потому что чем ты больше, чем больше у тебя власти над поставщиками и работниками, тем шире твои возможности безнаказанно срезать стоимость, а это означает сбережение денег потребителя. Консолидация началась с продуктовых магазинов[32] и других розничных заведений, а после распространилась на