Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

пакистанец лет тридцати и надевает ей на палец кольцо. Он широкоплечий, с впечатляющим орлиным профилем, придающим ему властный вид, лишь частично смягченный линзами очков толщиной с бутылочное донышко. Жених во всех постах отмечен как Рифаат Чаудури, но все, что я сумел выяснить по частично закрытому профилю – это что он учился в той же медицинской школе в Лахоре, где познакомились мои родители. Последующий поиск в Гугле выдал страницы всех Рифаатов Чаудури в восточном Пенджабе – их были буквально сотни, и докторов среди них тоже хватало. Более ничего об интересующем меня Рифаате я не нашел, то есть ни малейшего намека, как они могли бы встретиться, помимо скупо озаглавленных фотографий Аши. Я кое-что видел у своих более молодых родственников здесь и за границей: сайты знакомств вроде «Шаади» или «Идеальный Ришта», где предложения часто делались через несколько недель после первого контакта – традиционный пакистанский сговоренный брак в варианте двадцать первого века. Самое вероятное, по-моему, что намеченный брак Аши был устроен именно таким образом – хотя точно я не узнаю никогда.

В последующие месяцы я регулярно открывал ее профиль на Фейсбуке и прокручивал десятки загруженных снимков из ее жизни дома в Хьюстоне после обручения. На каждой она была с этим кольцом, улыбалась на фоне знакомых мне декораций: парк за углом от ее дома, где мы когда-то вместе выгуливали Такера, кафе-суши в Монтроузе, которое ей нравилось, и даже снимок ее специалистки по эпиляции в бразильском спа, держащей ее палец с кольцом, и рот приоткрыт в претенциозном благоговении. Потом я стал находить фотографии первого приезда ее будущего мужа в Хьюстон, семейной поездки в Галерею и музей «Менил коллекшн». Еще один фотосет запечатлел ее отца за увлеченным разговором с будущим зятем, когда оба склонились над тарелками с чем-то вроде лапши рамен. Альбом был озаглавлен «Наши мужчины».

И настал день, когда я как-то, устав добиваться прогресса в своей работе за письменным столом, щелкнул ее имя, чтобы открыть ее профиль. На экран выскочил лишь маленький квадратик фотографии и рядом – небольшая кнопка, по которой я мог щелкнуть, чтобы предложить добавиться в друзья. Прошли месяцы, но в конце концов у нее все-таки дошли руки, чтобы вычеркнуть меня из списка.

VII. О Поттерсвиле

Вот что запомните, мистер Поттер: вот этот плебс, о котором вы говорите, – эти люди в нашем общество в основном только и делают что работают, платят, живут и умирают. Ну так разве это слишком много – чтобы они работали, платили, жили и умирали в паре приличных комнат с ванной?

Джордж Бэйли, «Эта замечательная жизнь»

Майка Джейкобса – голливудского агента с некоторой известностью, – я знаю уже почти пятнадцать лет, и его политические взгляды вечно ставят меня в тупик. Майк черный, но он не голосовал за Обаму ни восьмом году, ни в двенадцатом. Как он сам сформулировал, он всегда видел в кандидате (впоследствии президенте) Обаме цветного, чья личность расколота уступками белому большинству – к которому, конечно, принадлежала мать Обамы, – уступками, которые, как считал Майк, повредили его способности осознавать, кто он такой – чернокожий человек в Америке. Когда Обама выиграл первые выборы, Майк предсказывал, что президентом он будет неэффективным и, что важнее – по крайней мере для Майка, – страшным заступником черных в этой стране[30]. (В первые шесть лет президентства Обамы прогноз Майка сложно было бы оспорить). В восьмом году Майк голосовал бы за Мак-Кейна, если бы не пристегнутая к нему Сара Пэйлин; он тогда оставил свой бюллетень пустым. В двенадцатом он голосовал за Ромни. Я не мог найти разумного объяснения, как Майк сочетает свою приверженность политике республиканцев с тем рвением, с которым защищает черное население страны, хотя сам он это объясняет с помощью некоторых вариаций обычных республиканских разговоров о налогах, самостоятельности и необходимости научиться самому за себя постоять.

Я к этому позже еще вернусь.

Майк вырос в Алабаме среди бедняков. (Его отец был адвокатом, и хотя его семья богатой не была до позднего отрочества Майка, так бедна, как соседские, она тоже не была). В детстве Майк собственными глазами видел замкнутый круг зависимости и бессильной злобы, порождаемый халявой. Самой серьезной трудностью, с которой сталкиваются черные американцы, считает Майк, это то, что само устройство этой страны предназначено не давать им подняться. Чтобы это изменить, черные американцы не просто должны признать этот факт – большинство о нем знают, – они должны также изменить способ мышления о самих себе и своей жизни в свете всего этого. Сейчас я буду его цитировать, потому что слишком много окажется поставлено на карту, если мой пересказ будет неверен:

«Ненавижу это наше свойство – всегда ждать, чтобы кто-нибудь нас спас, все исправил, дал нам какую-то свободу, потому что мы этого заслуживаем. Конечно, мы через многое прошли, и это действительно трудно – быть “нами”. Этого я не отрицаю. Но они не станут менять эту страну ради нас. Мы должны сделать это сами».

Это он мне говорил за тостом с яйцом пашот и авокадо в отеле «Стандарт» в центре Лос-Анджелеса. Я приехал в Голливуд на «деловые встречи» через несколько месяцев после получения «Пулитцера» в тринадцатом году. Студии тогда завалили меня предложениями написать какой-нибудь вариант одной и той же истории, в которой «хороший» мусульманин сотрудничает с правоохранительными органами (или в них работает) и раскрывает и выкорчевывает мусульманина «плохого», и каждую подавали мне как очередную необходимую коррективу к поп-культуре. У некоторых этих проектов уже были сценарии, и шли поиски писателя, чтобы придать им «подлинного лоска», другим нужен был писатель, чтобы одеть плотью эти кости из пластика. Майка я знал с тех пор, когда он был моим соседом в Нью-Йорке, молодой юрист-налоговик в фирме, которая занималась также вопросами права в индустрии развлечений. Он почти сразу понял, что хочет быть агентом, и не прошло много времени, как он им стал. Мы все эти годы поддерживали контакт, так что я пришел просить у него совета: мне не хотелось писать никаких этих дурацких историй, которые мне предлагали, но не было ли способа направить это внезапное внимание в более продуктивное русло?

Майк появился у ресторана с опозданием на несколько минут в сверкающем коричневом «мазератти», сверкнул на солнце свежевыбритой головой, вылезая с водительского сиденья. Я сидел в кабинке у окна с хорошим видом на парковку, и видел, как он вложил чаевые в ладонь молодого черного парковщика и двинулся дальше, а я заметил удивление парковщика от, видимо, щедрых чаевых.

Майк вошел в зал, весело приветствовав женщин, стоящих на посту хостесс; о его жизнерадостном появлении объявил веселый перестук кожаных подошв дорогих туфель. Мы обнялись, он сел, вытащил изо рта жвачку и заткнул ее в салфетку. Предупредил, что времени у него мало. Один из самых важных его клиентов, бывший звездный ребенок, наконец прорвавшийся на взрослый небосклон, узнал, что его партнерше по ключевой сцене выдали пистолет побольше, и просто ушел из фильма. Оный клиент ходил в самоволке уже три дня, и Майк только сегодня узнал об обстоятельствах: роскошные апартаменты на Голливудских холмах, набитые шлюхами, коксом и «виагрой» в количествах больших, чем можно употребить. Через пару часов Майк должен его забрать, чтобы вернуть на съемки.

Я не стану вдаваться в подробности нашей встречи в то утро, потому что это