Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

лишь благодаря какому-то фаталистическому христианству и полному артистическому безразличию ко всему «некомнатному» (Шагинян попала в число очень немногих писателей из этой группы, которые пережили сталинские чистки и даже стали лауреатами Сталинской премии).

Александра Блока Троцкий также называет «попутчиком», но помещает его в совершенно особый класс. Первым могучим стимулом для поэзии Блока послужила революция 1905 года. К несчастью, его лучшие творческие годы пришлись на провал между двумя революциями — на 1907—1917 годы, и Блок так и не сумел примириться с пустотой этих лет. Тогда его поэзия была «романтична, символична, мистична, бесформенна, нереальна — но под собой она предполагает очень реальный быт, с определившимися формами и отношениями. Романтический символизм есть уход от быта только в смысле отвлечения от его конкретности... в основе же своей символизм есть метод преображения и вознесения быта. Звездно-метельная, бесформенная лирика Блока отражает определенную среду и эпоху... и вне этой эпохи повисает облачным пятном. Эта лирика не переживет своего времени и своего творца». Но 1917 год потряс Блока. «Ощущение пробуждения, движения, цели и смысла дала ему вторая революция. Блок не был поэтом революции. Погибая в тупой безвыходности предреволюционной жизни и ее искусства, Блок ухватился рукою за колесо революции. Плодом этого прикосновения явилась поэма «Двенадцать», самое значительное из произведений Блока, единственное, которое переживет века».

В отличие от большинства позднейших критиков Троцкий относится к «Двенадцати» не как к апофеозу революции; по его словам, это «лебединая песня индивидуалистического искусства, которое приобщилось к революции». В основе ее — «крик отчаяния за гибнущее прошлое, но крик отчаяния, который возвышается до надежды на будущее».

Самой энергичной и громогласной литературной группировкой того времени были футуристы. Они призывали к разрыву с прошлым, заявляли о якобы основополагающей связи между искусством и техникой, вводили техническо-промышленные термины в свой поэтический словарь и отождествляли себя с большевизмом и интернационализмом52. Троцкий подверг это течение подробному и проницательному разбору. Он объясняет восторги футуристов перед техникой как проявление русской отсталости:

«За вычетом архитектуры, искусство опирается на технику лишь в самом последнем счете, т. е. поскольку она является основой всего вообще культурного строительства. Практическая зависимость искусства, особенно словесного, от материальной техники ничтожна. Поэму, воспевающую небоскребы, дирижабли и подводные лодки, можно создать в глуши Рязанской губернии на серой бумаге обломком карандаша. Чтобы зажечь свежее рязанское воображение, достаточно, если небоскребы, дирижабли, подводные лодки существуют в Америке. Человеческое слово — самый портативный из всех материалов».

Отождествление футуризма с пролетарской революцией также сомнительно. Не случайно в Италии ту же самую поэтическую школу поглотил фашизм53. В обеих странах футуристы сразу после своего появления были бунтарями от искусства без какой-либо четкой политической программы. Они могли бы пойти по пути, обычному для литераторов, сражаясь за признание, получив его и поведя респектабельную жизнь, но попали в свирепые политические бури прежде, чем успели созреть. В результате их литературное бунтарство позаимствовало политическую окраску у бушующей вокруг революции — фашистской революции в Италии, большевистской в России. Это было тем более естественно, поскольку и фашизм и большевизм нападали с противоположных сторон на политический пассеизм буржуазии. Русских футуристов, несомненно, искренне привлекала динамичная мощь Октябрьской революции, и поэтому они приняли свой богемный бунт за настоящее художественное выражение революции. Порвав с некоторыми традициями в искусстве, они демонстрируют свое презрение к прошлому и воображают, что революция, рабочий класс и партия, как и они, выступают за разрыв с «тысячелетними традициями» во всех сферах. Говорить так, отмечает Троцкий, «значит слишком дешево расценивать тысячелетия». Призыв к борьбе с традицией оправдан до тех пор, пока он бьет по старой литературной касте и по инерции установившихся стилей и форм. Но он становится бессмысленным, как только «переадресовать его пролетариату. Рабочему классу не нужно и невозможно порывать с литературной традицией, ибо он вовсе не в тисках ее». Решительный поход против пассеизма — это буря в замкнутом мирке интеллигенции, вспышка богемного нигилизма. Мы, марксисты, всегда жили в традиции и от этого, право же, не переставали быть революционерами».

Помимо того, футуристы объявляют свое искусство коллективистским, агрессивным, атеистическим и, следовательно, пролетарским. Троцкий отвечает: «Попытки вывести стиль дедуктивным путем из природы пролетариата, из его коллективизма, активности, безбожия и пр. представляют собой чистейший идеализм и практически не дадут ничего, кроме замысловатых отсебятин, произвольного аллегоризма и... провинциального дилетантства». Искусство — говорят нам — не зеркало, а молот: оно не отражает, а преображает. Но ныне и молотом владеть учатся и учат при помощи «зеркала», т. е. светочувствительной пластинки, которая запечатлевает все моменты движения... А как же перестроить себя, свой быт, не глядясь в «зеркало» литературы?»

Критическое отношение к футуристам не мешало Троцкому признавать их литературные заслуги; его признание тем более великодушно, поскольку влиятельные партийцы искоса смотрели на экспериментальную заумность и эксцентричность футуризма. Троцкий призывает коммунистов сторониться той поспешной нетерпимости, которая относится к экспериментальному искусству как к шарлатанской выдумке разлагающейся интеллигенции:

«Борьба против старого поэтического словаря и синтаксиса, при всех своих... экстравагантностях, была прогрессивным восстанием против замкнутого словаря... против смакующего жизнь через соломинку импрессионизма, против изолгавшегося в небесной пустоте символизма... Работа футуристов в области слова была жизненной и прогрессивной... Футуризм вытолкнул из поэзии многие опустошенные слова и выражения, вернул другим их полнокровие, а в некоторых случаях счастливо создал новые слова и обороты... Это относится не только к слову, изолированно взятому, но и к месту его в ряду других слов, т. е. к синтаксису».

Правда, футуристы перестарались с новшествами, но «ведь то же самое случилось и с революцией: таков «грех» всякого живого движения... Излишества отпадают и отпадут, а основная очистительная и, несомненно, революционная работа в области поэтического языка останется». То же самое следует сказать в защиту новой техники ритма и рифмы. К ним нельзя подходить в узко рационалистическом духе; потребность человека в ритме и рифме иррациональна, а «звук слова есть акустический аккомпанемент смысла».

«Конечно, подавляющему большинству рабочего класса до этих вопросов сегодня еще дела нет. И авангарду рабочего класса в большинстве не до того — есть куда более неотложные задачи. Но ведь у нас есть и завтрашний день. Он потребует все более внимательного, точного, мастерского, артистического отношения к языку, основному орудию культуры — не только в стихах, но и в прозе, и даже в прозе особенно».

Обращаясь со словами, взвешивая их, выявляя их значение, смысловые оттенки и звучание, необходимо использовать «микрометрические инструменты». Однако на практике изобилуют шаблон и неряшливость. «Одной своей стороной, лучшей, футуризм есть протест против тяпляпства, этой могущественнейшей литературной школы, имеющей во