Читать книгу - "Средневековье и Ренессанс. Том 4 - Поль Лакруа"

– «Книге героев» и «Песни о Нибелунгах». Первое из этих произведений отчасти обязано Вольфраму фон Эшенбаху, Генриху фон Офтердингену и Вальтеру фон дер Фогельвейде; второе приписывается одними – Конраду Вюрцбургскому, миннезингеру конца тринадцатого века; другими – Николаю Клингсору, несколько более раннему. Немецкие критики особенно восхищаются необузданным величием «Песни о Нибелунгах»; ее сказания, отмеченные варварской простотой, несвязанные с более новыми вымыслами романтического гения, исторгают у них больше слез, чем произведения самого утонченного и отточенного гения. В литературе, как и в политике, немецкий патриотизм всегда немного обращен вспять.

Конец этой славной эры, когда немецкая Поэзия культивировалась исключительно знатью, совпадает с падением дома Штауфенов в 1254 году. С другой стороны, провансальские поэты, до того сиявшие столь ярким блеском, пришли в упадок и наконец угасли на заре четырнадцатого века. После присоединения Тулузского фьефа к короне и обладания Провансом княжеским родом с Севера провансальский идиом стал патуа. Язык ойль, переживший его, получил с тех пор и все более заслуживал исключительное имя французского.

Италия последней обрела независимый язык и литературу. Итальянский едва употреблялся в прозе в тринадцатом веке; но несколькими годами ранее конца двенадцатого музы разрывают молчание и выражаются на сицилийском диалекте.

Среди первых итальянских стихотворцев числятся император Фридрих, Пьер делла Винья, его канцлер и изобретатель сонета, Энцо и Манфред, его сыновья; почти одновременно обнаруживаются первые следы общего языка, но питаемого заимствованиями из всех диалектов, в стихах Чулло д'Алькамо, сицилийца (1187–1193), Луцио Друзи из Пизы и Фолькаккьеро деи Фолькаккьери из Сиены. Лишь век спустя в итальянских поэтах узнаются более характерные и правильные формы провансальского стихосложения и поэзии. Они сначала присвоили рифму, считавшуюся существенной для всех видов стихов, затем кансону, на основе которой итальянцы сформировали свою оду или канцону; вымышленные рассказы о любовных и рыцарских приключениях, тенсоны или поэтические дебаты, наконец, баллады, сикстины, и особенно новеллы, пользовавшиеся у них такой славой. Помимо этих внешних форм, итальянцы переняли у провансальцев секрет этих искусных и галантных оборотов мысли и эту роскошь описаний, сравнений и образов, составляющих отчасти один из характерных признаков современной поэзии. Но они ненамного превзошли свои образцы; они еще не черпали из тех плодотворных источников античности, где позже Данте напоил свой гений, где Петрарка сформировал вкус; и таково было невежество в Италии в середине четырнадцатого века, что где-то упоминается некий персонаж, пользовавшийся репутацией ученого, принимавшего Платона и Цицерона за поэтов и верившего, что Энний был современником Стация. Тем не менее, некоторые итальянские поэты второй половины тринадцатого века заслуживают упоминания: главные – двое болонцев, Гвидо Гвиньелли и Гвидо Гвиницелли, фра Гвиттоне д'Ареццо и Гвидо Кавальканти, флорентийцы.

Наконец является человек. Едва вступив на поприще, он опережает и вскоре оставляет вне поля зрения всех своих предшественников; этот человек – Данте Алигьери. Он родился во Флоренции в 1265 году. Природа создала его поэтом, любовь продиктовала ему стихи. До него стихотворцы были влюблены лишь для того, чтобы петь; Данте же пел только потому, что истинно любил, и, воспевая, выражал лишь то, что чувствовал. Ему не было еще десяти лет, когда он увидел и полюбил Беатриче Портинари, столь же юную, как и он. Он сделал ее своей музой и воспевал ее до конца своих дней. В своем первом сочинении, «Новой жизни», своего рода эротическом романе, он описал волнения и мелкие события своей любви и вставил в него различные стихотворные пьесы, сочиненные им для своей Беатриче. Он сделал больше: посвятил ей бессмертный памятник – свою «Божественную комедию».

Эта поэма, слишком известная, чтобы давать здесь ее анализ, есть одновременно самая интересная картина жизни поэта и духа его времени. Она, кажется, вознесла итальянскую Поэзию на ее вершину. Она являет нам в постоянном сплаве и совершенной гармонии романтическую поэзию и схоластическую философию, власть духовную и светскую, память о языческой античности и таинства христианства; но, хотя всё в ней носит в основном отпечаток своего века, всё по своей истинности принадлежит всему человечеству. Именно там Данте лучше всего показал искусство возвышения своего юного языка, посредством разумного выбора итальянских диалектов и их превращения в единый и правильный образец. В его руках, хоть и еще дикий, язык поддается всему, чего он хочет: он прост, ясен, стремителен. Темнота, в которой упрекают некоторые места «Божественной комедии», не касается стиля, всегда прозрачного в своей изысканной сжатости; но она проистекает из намеков, понятных только современникам поэта, из событий, мнений, память о которых ныне утрачена. Впрочем, будучи сжатым, Данте никогда не сух; он всегда рисует крупными чертами. Если он и впадал в некоторые недостатки своего века, если временами он натянут, мало гармоничен и простоват, эти недостатки лишь оттеняют красоты, ему присущие, и они, в конечном счете, более редки, чем думают. Данте заслужил, чтобы его ставили рядом с Гомером, а не выше, как того хотел Варки; однако совершенство греческого поэта всегда будет делать всякое абсолютное уподобление, каков бы ни был его предмет, весьма трудным, если не сомнительным.

Данте умер в 1321 году: Петрарке тогда было семнадцать лет.

Поднимаясь примерно на два века назад от Данте, находим в Англии язык, стремящийся развестись с саксонским, которого он несколько стыдится, и испытывающий влияние французского, которому он завидует. Лаямон между 1155 и 1200 переводит с французского на английский «Роман о Бруте»; но он улучшает своего автора и заменяет смиренные и почти плоские стихи оригинала неистовыми дифирамбами саксонской поэзии. Роберт Глостерский, живший после 1297, поскольку он намекает на канонизацию Людовика Святого, перелагает в стихи хронику Гальфрида Монмутского и свидетельствует о французском влиянии множеством заморских слов, которыми уснащает свое стихосложение.

Язык кастильский, литературно говоря, родился с поэмой о Сиде, то есть не позднее середины двенадцатого века. В четырнадцатом это был идиом столь же распространенный за горами, сколь французский – по эту сторону. Грубое и мало гармоничное стихосложение характеризует испанскую поэзию двух или трех веков, предшествовавших пятнадцатому; но в ней встречаются также сила и живость, как в поэме о Сиде. Баллады и романсеро, где воспеты в самом гиперболическом тоне самые рыцарские чувства, героическое мужество, безупречная честь, благородная гордость, верная любовь, преданная верность, составляют поэтический багаж Испании в указанные времена. Два короля фигурируют среди поэтов-преемников неизвестного автора «Сида» – Альфонсо II, король Арагона, и Альфонсо XI, король Кастилии; другие – Берсео, Хита, Антонио и Николас.

Существует собрание португальских лирических поэзий, относимых к не слишком продвинутой эпохе тринадцатого века. Испании нечего им завидовать. Поэты в этих