Читать книгу - "Средневековье и Ренессанс. Том 4 - Поль Лакруа"

собраниях подобны мертвецам на кладбищах. Лишь бы знать их имена, не стоит терять время на чтение их стихов или вскрытие их могил, чтобы взвешивать прах одних и судить о достоинствах других.

Пресечение дома Штауфенов в лице Конрада IV, последнего отпрыска Гогенштауфенов, смерть других покровительствующих поэзии и самих поэтов принцев, менее тесные связи с югом Франции и Италией и, наконец, необходимость поддерживать свою возросшую независимость постоянным состоянием войны сделали, начиная с конца тринадцатого века, немецкое дворянство более грубым, чем прежде. Оно перестало производить поэтов. На смену миннезингерам приходят около царствования Рудольфа Габсбурга вереницы бюргерских стихотворцев, известных в четырнадцатом веке под именем мейстерзингеров, мастеров пения; но можно проследить след их происхождения до тех певческих школ двенадцатого века, учрежденных в интересах народной музыки, этого любимого развлечения Германии. Роковым днем для Поэзии стал тот, когда они распространили на нее свою юрисдикцию. Они подчинили ее самым педантичным и мелочным правилам; из веселой, какою она была некогда, и часто распутной они сделали ее серьезной и моральной, что не было недостатком, но суверенно плоской и скучной, что уже было пороком. Они постепенно захватили всю Германию; их число, их значение там были значительны, особенно в Нюрнберге. В 1378 году император Карл IV должен был учредить их в корпорацию и даровать им гербы и привилегии. Назовем, менее чтобы отличить их из толпы, чем в качестве сведения, Регенбогена, Тримберга, Франкенштейна, Оттокара, Мейсена, Амменхаузена, Флека и Квайнфурта. Мейстерзингеры обрели некоторую известность лишь с шестнадцатого века.

До четырнадцатого века почти включительно древняя литература во Франции, Англии, Германии и даже Италии культивировалась без славы своими редкими последователями и без пользы для науки вообще. Тринадцатый век в этом отношении был одним из самых бесплодных. Только в Италии Данте в начале четырнадцатого дал такой мощный толчок Поэзии, что казалось, будто одной Поэзии, если не одному поэту, предназначена честь извлечь из своих вековых руин старые титулы человеческого разума. Первый, действительно, кто заслужил имя восстановителя изящной словесности, был Петрарка. Большая часть его жизни была посвящена поиску древних манускриптов, которые он тотчас переписывал собственной рукой. Ему мы обязаны, среди прочего, Квинтилианом и письмами Цицерона. Утонченный вкус научил его чувствовать красоты Вергилия и Цицерона, и страстная похвала, которую он им воздал, воспламенила его соотечественников жаждой обрести классические знания. Таков был вскоре их энтузиазм к древним, что законоведы и врачи, пренебрегая Юстинианом и Гиппократом, не желали более слышать ни о ком, кроме Вергилия и Горация, а ремесленники бросали свои инструменты, чтобы заниматься лишь Музами. Потому что сносно понимали поэтов Рима и Афин, думали, будто сами поэты, как они, и сочиняли стихи тысячами. Этот род деятельности даже обеспечивал некую неприкосновенность. Кола ди Риенцо, потерпевший неудачу в своем проекте восстановления Римской республики, будучи приговорен к смерти, доказал, говорят, что сочинял стихи, и не был казнен. В одном из своих латинских посланий Петрарка упрекает себя в том, что своим примером способствовал этому безумию, и сокрушается о метромании, охватившей в его время весь мир.

Вскормленный чтением Чино да Пистойя, бывшего его учителем, и Фадзио дельи Уберти, двух лучших поэтов, появившихся после Данте, единственных также, кого он не гнушался подражать впоследствии, Петрарка дебютировал в латинской поэзии; но, познакомившись, к счастью, в Авиньоне, с той Лаурой, которую он прославил, почувствовал нужду заинтересовать ее своими итальянскими стихами. Лаура никогда не отталкивала своего влюбленного, но умела питать и одновременно направлять его страсть, очищая ее от всего, что могло быть в ней профанного и вульгарного. Поэтому любовь Петрарки приобретает столь благородный и возвышенный характер, что еще ничего подобного не знали и не воображали. Казалось бы, его стихи суть гимны, обращенные к высшему существу, которого он боится оскорбить, даже воспевая его. Несмотря на этот господствующий характер, одушевляющий его стихи, не преминули отметить в них некоторые изысканные мысли, и эти игры слов и антитезы, введенные провансальцами; но они всегда остаются верной историей его самых чистых и трогательных чувств; и в этом отношении его «Канцоньере» представляет собой своего рода связную поэму, где главный герой – Любовь, которая осуществляет свое всемогущество над сердцем и воображением поэта, и где сама Лаура лишь служит замыслам Любви. В своих канцонах Петрарка наиболее велик; они являют истинный образец итальянской оды. Он часто возносится в них так же высоко, как Гораций и Пиндар; но всегда умеряет свои самые возвышенные порывы тем тоном печали и меланхолии, который сопровождает его повсюду. Петрарка умер в 1374. Боккаччо, первый усовершенствовавший итальянскую прозу и сам автор первого опыта эпопеи на этом языке, «Тезеиды», умер в следующем году.

Данте и Петрарка – две предвестницы-звезды нашей современной литературы; но первый не имеет с пятнадцатым веком столь же тесных связей, как второй, и не имел такого же влияния на вкус своего времени. Петрарка в этом отношении настолько же превосходит Данте, насколько уступает ему в глубине мысли и творческой энергии. Он дал чистоту, элегантность, даже устойчивость итальянскому языку, который претерпел неизмеримо меньше изменений за пять и более веков, прошедших с тех пор, чем на протяжении ста лет, отделяющих эпоху Гвидо Гвиницелли от его собственной. И никто не оспаривал у него чести возродить в Италии, а затем и в Европе, истинное чувство классической древности.

Лоуренс Майнот, автор поэзий о войнах Эдуарда III, около 1353 года, быть может, первый оригинальный поэт на английском, чьи произведения дошли до нас. До него находили лишь переводчиков французских поэтов. Джон Барбур, архидиакон Абердина, позже (1373) написал первую эпическую поэму «Брюс», появившуюся в Англии. Эта поэма на шотландском диалекте. Но величайшим английским поэтом Средневековья был, без сравнения, Джеффри Чосер. Ни одна страна, кроме Италии, не имела ни одного писателя, равного ему по разнообразию изобретения, тонкости взгляда и удачности выражения. Нужно положить огромный промежуток между ним и всяким другим английским поэтом; тем не менее, Гауэр, его современник, заслуживает похвал за то, что обтесал и слегка очистил язык.

Мы входим в пятнадцатый век и мимоходом отмечаем французских поэтов, его прославивших. Это: Кристина Пизанская, чьи несколько изящных стихов, оставшихся в рукописях, хвалят; Жорж Шателен, почтенный хронист, но непонятный стихотворец; Марсьяль Овернский, автор некоего исторического поэма о смерти Карла VII, где выражены в плохих рифмах чувства нации к несчастной королевской власти; Ален Шартье, первый по времени, кого называли Отцом красноречия, и который есть таковой лишь для пресной Поэзии и варварской прозы; и после Алена Шартье – Жак Милле,