Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

возобновлённые через несколько часов в лоне национального представительства муниципальными магистратами, были лишь пустыми и бесплодными демонстрациями.

Убийцы вовсе не помышляли очищать тюрьмы, где они хозяйничали[61]. Растянувшись в канцеляриях, во дворах, они высыпались от своего двойного опьянения. Самые крепкие обирали и грузили трупы, затем складывали их на телеги и в своём тупом и одновременно похотливом отупении предавались гнусным шуткам и ужасным надругательствам. Если случайно им приводили — снаружи или изнутри — какого-нибудь несчастного на убой, они отрывались от текущей работы, убивали его ударами пик, добивали поленьями, затем спокойно возобновляли на миг прерванный труд, доканчивая очистку дворов и вывоз мёртвых тел.

Резня продолжалась в течение всего дня 4-го в Аббатстве, в Ла Форс, в Бисетре. Именно на обратном пути из этой последней тюрьмы убийцы вторглись в Сальпетриер. Этот госпиталь-тюрьма вмещал старых женщин, больных и заключённых. Среди последних было некоторое число молодых девушек в исправительном отделении.

Вечером 3-го несколько человек проникли в этот дом и вывели нескольких заключённых; но при прибытии двух или трёх рот национальной гвардии, принадлежавших в особенности к секции Моконсей, они удалились, не проникнув в часть, называемую большой Форс[62].

Эконом Сальпетриера уже утром 4-го написал мэру Парижа и в секцию Финистер, выражая все опасения за безопасность вверенного его охранению дома; но письма его остались без результата и даже без ответа.

Первая половина дня была спокойна; но около четырёх часов пополудни шайки, пьяные от крови и вина, возвращавшиеся из Бисетра, проходя мимо Сальпетриера, собираются на Госпитальном бульваре; не встречая никакого сопротивления, они проникают в тюрьму и вносят туда то неистовство бойни, которое тридцать шесть часов, проведённых в убийстве стариков и детей, довели до пароксизма.

За двумя исключениями, взятыми на двух крайних ступенях общественной лестницы, — принцессы де Ламбаль и цветочницы из Пале-Рояля, — женщины повсюду были пощажены. Но здесь убийцы превосходят самих себя в свирепости и цинизме. Они предаются самым гнусным насилиям над женщинами, девушками, детьми; убийство осложняется изнасилованием; в одно мгновение тридцать пять несчастных женщин убиты ударами дубин или сабель[63].

Протокол событий, происшедших 4 сентября в Сальпетриере, конечно, самый любопытный и в то же время самый ужасающий из всех официальных документов этой печальной эпохи; он датирован тем же днём, 4 сентября, и составлен двумя комиссарами секции Финистер. Им пришлось писать его в присутствии ещё тёплых трупов, а быть может, даже в то время, когда убивали последних жертв[64].

Комиссары Брюне и Бертран заявляют в нём, что, будучи уведомлены в комитете секции Финистер о том, что множество вооружённых людей, которые 2-го и 3-го сего месяца устремлялись в тюрьмы столицы и убили там «нескольких» заключённых — нескольких? их было более тысячи двухсот!!! — направляются в Сальпетриер, они сами туда отправились и нашли двор этого смирительного дома наполненным множеством людей, вооружённых саблями, режущими орудиями и дубинами, которые, взломав вход в помещения, где были заперты заключённые, выводили их оттуда (sic) и, после просмотра тюремных записей, убивали их дубинами, пронзали ударами сабель и других орудий, так что от этого последовала смерть нескольких из них и выход из смирительного дома других, причём как об убитых, так и о вышедших постепенно делались отметки в реестре — как об их смерти, так и об их выходе.

Составив этот протокол, памятник шутовской тупости и грубого равнодушия, комиссары велели обыскать одежду несчастных жертв и приказали похоронить их на самом кладбище Сальпетриера.

Какой именно момент положил конец избиению парижских заключённых? Сказать это с точностью очень трудно. Хотелось бы убедить себя, что 4-е число было роковым пределом убийств: ибо, чем более расширяется круг часов, в течение которых совершались эти ужасы, тем тяжелее становится ответственность всех, у кого тогда была в руках хоть малейшая частица общественной власти.

Но подлинные документы не позволяют принять эту гипотезу; они доказывают, что убийства продолжались по крайней мере до 6-го и даже до ночи с 6 на 7 сентября. Так, в ведомости умерших, составленной и подписанной членами наблюдательного комитета и датированной 10 сентября, — а уж они-то, конечно, знали, как было дело, — мы видим, что засвидетельствованные смерти имели место 2, 3, 4, 5 и 6 сентября. Так, мы находим в протоколах генерального совета Коммуны несколько упоминаний, удостоверяющих, что резня ещё продолжалась 5-го в нескольких тюрьмах, в особенности в Ла Форс.

Один из муниципальных чиновников, присутствовавших при судах, устроенных в канцелярии этой тюрьмы, Россиньоль, будущий опустошитель Вандеи, просит в среду 5-го, в шесть часов вечера, чтобы его сменили с этого поста, потому что он изнемогает от усталости. 6-го, в десять часов утра, совет получает письмо мэра, извещающего его, что казни продолжаются в этой самой тюрьме[65]; на это сообщение совет отвечает отправкой депутации к Петиону, чтобы пригласить его явиться в городской дом и совещаться о средствах прекратить возбуждение. Видно, какими всегда смягчёнными выражениями пользовался секретарь-письмоводитель генерального совета.

В два часа Петион, выйдя наконец из своей неподвижности, является в генеральный совет, а оттуда с многочисленной свитой отправляется в Ла Форс, чтобы напомнить убийцам об исполнении закона, охраняющего лица и имущества[66]. Но предоставим ему самому рассказать эту последнюю сцену резни[67].

«Довольно мирные граждане запружали улицу, ведущую к этой тюрьме; очень большая толпа была у дверей... Нет, никогда это зрелище не изгладится из моего сердца. Я вижу двух офицеров в шарфах; вижу трёх человек, спокойно сидящих перед столом, с раскрытыми перед глазами тюремными списками, делающих перекличку заключённых; других, допрашивающих их; других, исполняющих обязанности присяжных и судей; дюжину палачей с обнажёнными руками, покрытых кровью, одни с дубинами, другие с саблями и тесаками, с которых капает кровь, тотчас приводящих приговоры в исполнение; граждан, снаружи с нетерпением ожидающих приговоров, хранящих самое угрюмое молчание при смертных приговорах и издающих крики радости при оправдательных; и люди, которые судили, и люди, которые казнили, имели ту же уверенность, как если бы закон призвал их исполнять эти должности. Они хвалились мне своей справедливостью, своим старанием отличать невинных от виновных, услугами, которые оказали; они требовали, — можно ли этому поверить, — чтобы им заплатили за проведённое ими время; я был поистине поражён, слушая их.

Я говорил с ними суровым языком закона, говорил с чувством глубокого негодования, которым был проникнут, я заставил их всех выйти при мне; едва я сам вышел, как они вернулись; я снова был на месте, чтобы прогнать их, — ночью они довершили свою ужасную бойню».