Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

которую народ никогда не переступал и не переступит, — преградой разума, свободы и равенства: трёхцветной лентой»[50].

Этот рассказ возвращает Собранию некоторое мужество, и вскоре Жансонне приходит от имени чрезвычайной комиссии предложить ему принять прокламацию и декрет, предназначенные с виду удовлетворить требования, сформулированные военным министром, а на деле — возвратить, если возможно, парижским властям сознание лежащих на них обязанностей. Прокламация, обращённая к гражданам, уходящим к границе, приглашает их остерегаться коварных внушений, подстрекательств людей, призывающих раздор, ненависть и разделение, желающих зажечь гражданскую войну, вызвать беспорядки в Париже, толкать к бесчинствам.

Декрет в своей мотивировочной части заклинает всех добрых граждан сплотиться более, чем когда-либо, вокруг Национального собрания и конституционных властей, дабы всеми средствами, имеющимися в их власти, содействовать восстановлению порядка и общественного спокойствия.

Изобразив в энергичных выражениях попранную безопасность лиц и имуществ, частную ненависть, подменяющую действие закона, ярость проскрипций, прикрывающуюся маской ложного рвения, он обрекает на проклятие всей Франции и потомства всех, кто не признаёт власти законов, и призывает народ столицы к его достоинству, к его характеру, к его обязанностям. В своей постановляющей части он предписывает муниципальности, генеральному совету Коммуны и командующему национальной гвардией отдать, каждому в своей части и под личной ответственностью, все необходимые приказы, дабы безопасность лиц и имуществ была уважаема; он вменяет им в обязанность в тот же день явиться к барьеру Собрания и каждому лично принести присягу исполнять свой долг и умереть, если нужно, за исполнение закона[51].

Согласно своей последней статье, этот декрет должен был быть торжественно провозглашён по всему Парижу и отнесён в каждую из сорока восьми секций комиссарами Национального собрания.

Это был первый протест, ещё ясно сформулированный против злодеяний, совершавшихся уже тридцать шесть часов. Он был очень робок, ибо в нём не осмеливались назвать истинных виновников резни, довольствуясь тем, что предавали их анафеме скопом в пустых и звонких фразах.

Собрание без прений принимает предложения Жансонне. Тотчас после этого Бриссо от имени чрезвычайной комиссии представляет список депутатов, которым будет поручено идти по секциям с речами мира и человечности. Он составлен из самых популярных имён; жирондисты и монтаньяры в нём в огромном большинстве; в него едва допущено несколько депутатов правой. Было тогда десять часов вечера; один из назначенных комиссаров, Ларивьер, требует отправиться немедленно; но ему замечают, что уже поздно, что секции уже не будут в сборе, что шаг этот потеряет таким образом почти всю свою торжественность и рискует стать бесполезным[52]. В минуту, когда минуты были так драгоценны, когда в пяти тюрьмах ещё резали, Собрание останавливается перед этим жалким возражением. Несколько мгновений спустя председатель получает письмо Ролана, его напыщенной фразеологии восторженно рукоплещут, затем заседание закрывают, предоставляя прежде назначенным комиссарам заботу пойти на следующий день, на досуге, остановить резню, если она, случайно, ещё не совсем окончена.

XI

Письмо Ролана начиналось так:

«Г-н председатель, я пришёл исполнить священный долг, исполнение которого может мне дорого стоить, но я никогда не вступал в сделку со своей совестью и буду послушен её голосу, что бы ни случилось»[53].

Сказав это, Ролан сжато излагает, как он в первый раз вошёл в министерство и как вернулся туда. Он напоминает, что осмелился говорить правду королю; затем, драпируясь в своё мужество и патриотизм, он начинает второй экзордиум о революциях, которые не соразмеряются с обычными правилами. Наконец он доходит до жалоб на препятствия, противопоставляемые восстановлению порядка той временной Коммуной, которая оказала большие услуги, но перешла законные пределы своей деятельности. Приняв эти чрезмерные предосторожности, он обвиняет генеральный совет в том, что тот противодействует работе исполнительной власти своими смутными доносами на министров, которые, сбивая с пути народное воображение, уничтожают свободу правительства.

Но, готовый потребовать ради спасения Парижа, ради спасения Франции освобождения исполнительной власти и уничтожения мешающих ей препятствий, он вдруг останавливается и роняет с пера ту роковую фразу, которая вечно будет тяготеть над его памятью: «Вчера был день, на события которого, быть может, надобно набросить покров; я знаю, что народ, страшный в своём мщении, вносит в него ещё некоторого рода справедливость...»

Несчастный Ролан! Он думал, что сможет умиротворить несколькими примирительными фразами тигров, которые вскоре должны были пожрать его самого, его жену и его друзей. Он полагал, что оградил свою ответственность, заявляя, что останется на своём посту до смерти, посылая из глубины своего кабинета Собранию, Петиону, Сантерру письма, ответов на которые он терпеливо дожидался, делая в то же время за своим столом honours многочисленным гостям.

В самом деле, в тот день в министерстве внутренних дел был большой обед. Об этом рассказывает сама г-жа Ролан в своих «Мемуарах». Один из её гостей привёл с собой странного и нежданного сотрапезника: Анахарсиса Клоотса, оратора рода человеческого, паразита в свободные часы и всегда напыщенного декламатора.

Событие дня служило предметом разговора. Клоотс взялся доказать, что это была мера необходимая и спасительная; он наговорил много общих мест о правах народов, о справедливости их мести и о пользе её для счастья рода человеческого. Он говорил долго и очень громко, ел ещё больше и наскучил не одному слушателю[54].

Среди гостей был также член гражданского комитета секции Четырёх Наций, Делаконте. Он весь день подписывал знаменитые ордера на вино и съестное, требуемые «работниками» тюрем, и взялся предложить возместить их министру внутренних дел; Ролан спокойно ответил ему, что у него нет фондов для подобных предметов.

Итак, по признанию самой хозяйки дома, у министра внутренних дел спокойно обедали, холодно рассуждали о «событии дня», спорили о том, из какой кассы следует оплатить расходы на жалованье работникам Аббатства!

Пока министр Ролан так проводил время, наблюдательный комитет не терял своего: он продолжал развивать лихорадочную деятельность, рассылал один за другим самые зловещие приказы, следил через своих доверенных за их точным исполнением[55] и, приказывая уничтожать вещественные следы убийств, заботился о распространении их примера по всей Франции.

С промежутком в несколько часов он разослал следующие приказы:

«МУНИЦИПАЛИТЕТ ПАРИЖА.

Вы немедленно, сударь, велите убрать тела лиц из вашей тюрьмы, которых более нет в живых; чтобы с рассветом всё было убрано и вывезено за пределы Парижа в глубокие рвы, хорошо засыпанные землёй. Велите водой с уксусом вымыть места вашей тюрьмы, которые могут быть окровавлены, и посыпьте их сверху песком. Расходы ваши будут возмещены по вашим ведомостям. Главное — быстрота в исполнении этого приказа, и чтобы не было видно никаких следов крови.

P. S. Наймите сведущих людей, как-то могильщиков Отель-Дьё, дабы