Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

и выводить заключённых по мере их указания. Как и в Ла Форс, смертные приговоры объявлялись так: «Проводите гражданина в Аббатство».

Но дадим говорить очевидцу[41]: «Все знали, что это значит. Двое брали несчастного под руки и тащили его из канцелярии сквозь строй убийц, выстроившихся в два ряда; когда он делал несколько шагов, ближайшие кололи его в спину; его отпускали, он падал вправо или влево, его подтаскивали крючьями, затем добивали ударами поленьев, ружейных прикладов, пронзали ударами пик... Это иногда длилось очень долго...»

Бойня продолжалась всю вторую половину понедельника. С наступлением вечера палачи остановились; затем, отдохнув, спокойно возобновили свою работу на следующий день и окончили её около трёх часов пополудни, не подвергшись ни малейшей помехе.

Среди заключённых Бисетра были юноши, можно сказать дети, помещённые в исправительный дом родителями или хозяевами. Почти все эти дети были убиты. Кровь пьянит, как вино, — быть может, сильнее вина. Она заставила убийц утратить то из человеческих чувств, которое, быть может, дольше всего сохраняется в сердце человека: жалость к детству.

Очевидец, которого мы цитировали выше и который был тогда служащим в Бисетре, прибавляет со своей трогательной наивностью: «Убийцы нам говорили, и мы сами могли это видеть: бедных детей гораздо труднее было прикончить, чем взрослых мужчин; сами понимаете, в этом возрасте жизнь так крепко держится!»[42]

Что бы ни говорило большинство историков, описывавших эту резню, если вооружённый отряд, выставленный секциями, и прибыл в Бисетр с пушками, это страшное средство разрушения не было употреблено; достало пик и поленьев. Заключённые не оказали никакого сопротивления, и самые закоренелые преступники, поодиночке выдаваемые наёмным убийцам Коммуны, даже не подумали дорого продать свою жизнь; эти несчастные, которых парижанам представляли как свирепых зверей, готовых на них броситься, дали себя зарезать, как агнцы.

Как ни противно нам останавливаться на этих сценах ужаса, мы не можем обойти молчанием один из самых важных эпизодов бисетрской резни — убийство Беше, эконома госпиталя[43]. Прюдом[44] и Матон де ла Варенн[45] рассказывают, что эконом был убит одним из заключённых, который давно на него злобился. Каким образом заключённый мог злобиться на эконома госпиталя? Между ними не было и не могло быть ничего общего. Этому убийству надобно приписать совсем иную причину. Мы нашли в архивах Ратуши ряд писем, которые показали нам, почему несчастный Беше заслужил быть особо отмеченным ненавистью заправил повстанческой Коммуны, а следовательно, и яростью нанятых ими убийц.

Прежде чем попасть в Бисетр, Беше был экономом госпиталя для подкидышей в Сент-Антуанском предместье. Он сохранил в этом предместье много друзей и связей и пользовался там большим влиянием. Глубоко приверженный конституционным принципам, он до 10 августа поддерживал деятельную переписку с Ларошфуко и Рёдерером, председателем и прокурором-синдиком департамента, и давал им весьма ценные сведения о состоянии умов в секции Кенз-Вен. Более чем вероятно, что эта компрометирующая переписка попала в руки устроителей резни и что они дали своим доверенным лицам самые точные приказы, чтобы несчастный Беше был убит одной из тех случайностей, которые слишком часто бывают устроены заранее.

Вот как рассказывает эту смерть один очевидец:

«Г-н Беше входил через Красные ворота; часовой сказал ему, что его зовут в тюремную канцелярию, чтобы подписать не знаю что или дать не знаю какие сведения. Г-н Беше сначала не хотел идти, потому что, говорил он, как эконом госпиталя он не имеет никакого дела до тюрьмы; но наконец, так как часовой настаивал, он решился. Едва сделал он три шага вперёд, как тот выстрелил ему в спину. Бедный г-н Беше упал и спокойно сказал: „Ах, негодяй, ты взял меня предательски“. Пока он лежал там, борясь со смертью, подходит национальный гвардеец в мундире; я его и сейчас вижу, кажется, это был бретонский федерат: он приставил дуло своего ружья ему ко лбу; мозг его брызнул во все стороны. Его оттащили на край рва за Красными воротами, и так как он был один, он пролежал там сорок восемь часов и был похоронен самым последним».

X

По мере того как резня распространялась на все места заключения, находившиеся под рукой наблюдательного комитета[46], генеральный совет Коммуны действовал всё более как сообщник убийц, а не как защитник жертв. При открытии заседания 3-го вечером, по просьбе администраторов полиции, то есть Пани, Сержана и их присных, им открывают кредит в 12 000 франков из сумм, находящихся у них в руках и происходящих от изъятий, произведённых у разных арестованных или эмигрировавших лиц, и употребление которого они должны будут оправдать «спасением отечества»[47].

Легко понять, что скрывает эта демагогическая фразеология. Кредит испрашивался для уплаты убийцам, и, по ужасному выражению, употреблённому в другом официальном документе, «расходы брались из самого имущества»[48].

Немного позже к генеральному совету приводят одного журналиста — Дюплена; его упрекают в негражданственных мнениях. «Его слабая защита изобличает его преступное поведение», — говорит протокол. Заместитель прокурора-синдика, без сомнения Эбер, предлагает избавить Собрание от отвратительного присутствия этого человека. Чтобы вернее обеспечить ему гибель, его отправляют в Аббатство; через час он был зарезан.

Председатель Национального собрания настоятельно потребовал немедленного доклада о положении Парижа, и генеральный совет постановляет: «Что будет составлена прокламация к народу, дабы внушить ему необходимость положиться на закон, который должен покарать виновных». В конце того же ночного заседания Коммуна принимает то издевательское постановление:

«Генеральный совет, живо встревоженный и тронутый суровыми средствами, которые употребляют против заключённых, назначает гг. Симона, Мишони, Жама, Гупи, Добернеля и Проби, дабы успокоить возбуждение и возвратить к правилам тех, кто мог быть введён в заблуждение; постановляет, что их будут сопровождать два жандарма и что они могут потребовать содействия вооружённой силы»[49].

Под слишком уж снисходительным пером секретаря-письмоводителя Коммуны ужасные избиения были «суровыми средствами». О страшных пытках, которым подвергали заключённых, говорилось, как о простом заключении в карцер. Два конных жандарма — вот вся общественная сила, которую предоставляли муниципальным чиновникам, уполномоченным очистить тюрьмы от засевших там убийц! Первым уполномоченным, которого посылали к палачам, чтобы вернуть их на путь кротости и снисходительности, был сапожник Симон!

Как и Коммуна, Законодательное собрание возобновляет заседание в шесть часов вечера. Лакруа от имени комиссии, посланной днём в Тампль, сообщает о результате своей миссии. «Депутаты, — говорит он, — повсюду встречали лишь порывы патриотизма, слышали лишь крики „да здравствует нация!“, получали лишь свидетельства преданности Национальному собранию. Вокруг Тампля толпа была велика; без сопротивления она расступилась, чтобы пропустить комиссаров, которые нашли внутренние дворы совершенно пустыми. Дверь тюрьмы короля охранялась преградой,