Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

Администраторы полиции,

В мэрии, 3 сентября, час ночи.

ПАНИ, СЕРЖАН».

«ИМЕНЕМ НАРОДА.

Товарищи, предписывается убрать мёртвые тела, вымыть и вычистить все пятна крови, особенно во дворах, комнатах и на лестницах Аббатства. Для сего вы уполномочены взять могильщиков, возчиков, рабочих и т. д.

ПАНИ, СЕРЖАН, администраторы, МЕЭ, секретарь-письмоводитель.

Ратуша, 4 сентября».

Почти такое же постановление было послано «товарищам», то есть убийцам, в других тюрьмах. Исполнение его последовало немедленно; телеги, повсюду взятые в реквизицию, перевезли тела жертв в Вожирар, на Томб-Иссуар, в Кламар[56].

Вечером 3 сентября все почтовые курьеры, все комиссары, взятые из среды Коммуны и отправленные с паспортами исполнительной власти для ускорения набора волонтёров, увезли с собой печатный циркуляр, внизу которого читались имена членов наблюдательного комитета.

Этот циркуляр, официальная апология самого гнусного злодеяния новых времён, содержал, после нескольких банальных фраз о роялистских заговорах и о патриотической преданности города Парижа, следующее:

«Парижская коммуна спешит уведомить своих братьев из всех департаментов, что часть свирепых заговорщиков, содержавшихся в тюрьмах, предана народом смерти: это акты правосудия, которые показались ему необходимыми, дабы удержать страхом легионы изменников, скрытых в его стенах, в ту минуту, когда он шёл на врага; и, без сомнения, вся нация, после долгого ряда измен, приведших её на край бездны, поспешит принять это столь необходимое средство общественного спасения, и все французы воскликнут, как парижане: „Мы идём на врага, но не оставляем за спиной разбойников, чтобы они перерезали наших жён и детей“».

«Члены наблюдательного комитета, администраторы общественного спасения и соединённые с ними администраторы-адъюнкты,

П.-Ж. ДЮПЛЕН, ПАНИ, СЕРЖАН, ЛАНФАН, ЖУРДЁЙ, МАРАТ, друг народа, ДЕФОРЖ, ДЮФФОР, КАЛЛИ, состоящие при Коммуне, в заседании в мэрии[57].

Париж, 3 сентября 1792 года».

XII

Представители, посланные в секции, доложили о своей миссии в заседании 4 сентября. Повсюду они нашли одинаковый восторг перед походом на врага, перед повиновением декретам Собрания, перед защитой безопасности лиц и имуществ; повсюду они нашли одинаковый ужас перед сценами, только что обагрившими кровью столицу; но во многих секциях они могли убедиться, что смутные обвинения, брошенные Робеспьером против главных членов Собрания, были весьма коварно распространяемы доверенными лицами лукавого трибуна. Комиссарам Законодательного собрания пришлось унизиться до их опровержения, возлагая всю их гнусность на того, кто первым их сформулировал. В Люксембургской секции монтаньяр Рюль назвал Робеспьера клеветником.

Чрезвычайная комиссия Двадцати одного, особо отмеченная подозрениями парижского населения, сочла, тотчас после доклада различных комиссаров, нужным ради своего достоинства подать в полном составе в отставку. Верньо, её орган в этом торжественном случае, заявил, что, будучи взята под подозрение, она не может продолжать исполнять огромную и грозную миссию, ей доверенную, — миссию спасения отечества.

Речь великого оратора Жиронды дышит унынием и отвращением; видно, что ему стыдно за себя и своих друзей, за Собрание, к которому он принадлежит, за свою страну, которой он посвятил свою жизнь, оттого что он не смог предотвратить зверств, театром которых только что стал Париж.

«Мои коллеги и я, — восклицает он в заключение, — можем лишь одно ответить на гнусные клеветы, которыми хотели запятнать наш патриотизм: передать в другие руки ту власть, которой нам завидуют и которой мы сами утомлены, ибо бессильны делать добро и препятствовать злу».

Множество депутатов требует перехода к очередным делам; но Ласурс настаивает от имени комиссии, которую напоили оскорблениями и которая нашла лишь это средство ответить на них.

«Вы только что поклялись, что будете сражаться с королями и тиранией, — восклицает Камбон, — и уже склоняете голову под не знаю какую тиранию. Комиссия предлагает вам своё обновление, потому что, говорит она, её клевещут в лоне Коммуны и секций; но кого же не клевещут? Пора подняться на высоту обстоятельств. Если вы хотите, чтобы Парижская коммуна управляла империей, как некогда Рим, — покоримся, положим голову на плаху. Но вы поклялись защищать народ или умереть на своём посту. Так держите же вашу присягу и заставьте уважать национальную волю. Я вижу: несколько возмутителей, несколько тиранов хотели бы поработить моё отечество. Я требую именем народа, которым пользуются, чтобы его поработить, обуздать честолюбцев и покарать тех интриганов, которые стремятся погубить его им же самим. Заканчиваю уроком этим злонамеренным возмутителям, чья тайная цель — добиться избрания в Национальный конвент; я скажу им: вы можете сбивать народ с пути, но берегитесь; поверьте, завтра поднимутся другие интриганы, которые с лихвой вернут вам всё зло, которое вы сделали вашим представителям»[58].

Эти энергичные слова Камбона давали истинный ключ к положению; они кладут конец прениям, и Собрание единогласно переходит к очередным делам по предложенной ему отставке.

Тем временем Ролан, гордый рукоплесканиями, которыми накануне было встречено его письмо, повторял свои предписания Петиону и Сантерру и посылал Собранию копии своих посланий с новым докладом. То была всё та же система: произносить фразы вместо того, чтобы действовать[59].

Реквизиция Ролана главнокомандующему вооружённой силой гласила:

«Именем нации и по приказу Национального собрания и исполнительной власти предписываю вам, сударь, употребить все силы, которые закон вручает вам, дабы воспрепятствовать нарушению безопасности лиц и имуществ, и возлагаю на вашу ответственность все злодеяния, совершённые над каким бы то ни было гражданином в городе Париже.

Посылаю вам экземпляр закона, предписывающего вам тот надзор и ту безопасность, которые я вам поручаю, и извещаю Собрание и мэра Парижа о передаваемых вам приказах».

На что Сантерр отвечал:

«Г-н министр, я только что получил ваше письмо; оно именем закона обязывает меня заботиться о безопасности граждан.

Вы растравляете раны, которыми моё сердце изъязвлено, ибо я ежеминутно узнаю о нарушении этих самых законов и о бесчинствах, которым предаются. Честь имею представить вам, что, как только разнеслась весть, что народ у тюрем, я отдал самые точные приказы комендантам Тампля и других соседних с жилищем короля и с Ла Форс постов, которым я поручил эту тюрьму, ещё не подвергшуюся нападению.

Я удвою усилия перед национальной гвардией и клянусь вам, что, если она останется в бездействии, моё тело послужит щитом первому гражданину, которого захотят оскорбить».

Сколько накопленной лжи, сколько опровергнутых фактами уверений! После сорока восьми часов неподвижности этот достойный командующий вооружёнными секциями говорит о том, что сделает из своего тела оплот первому гражданину, чья жизнь будет под угрозой! Есть, быть может, нечто более отвратительное, чем цинизм Марата, — это лицемерие Сантерра[60].

XIII

Посещение комиссаров Собрания по сорока восьми секциям, их патриотические объятия, клятвы, принесённые в их руки и