Читать книгу - "В поисках средств к существованию - Карл Поланьи"

вписывался в традиционные рамки. Зажиточные крестьяне закрепощали своих более бедных соседей, благородные грабители захватывали власть у вождей племени. В философской части поэмы Гесиод рассматривает поведенческие проблемы, обусловленные появлением этих новых тревожных симптомов общественной жизни.

Повторю еще раз: социальная история Греции со времен Гомера и до начала V века до н. э. – это главным образом нарратив о том, как родоплеменное общество постепенно заменялось деревенскими соседями и горожанами. И в какой-то момент на этом пути крестьянин должен был задаться вопросом: кто теперь для него друг, а кто – недруг?

Друга зови на пирушку, врага обходи приглашеньем.

Тех, кто с тобою живет по соседству, зови непременно:

Если несчастье случится, – когда еще пояс подвяжет

Свойственник твой! А сосед и без пояса явится тотчас. (342–345)

Личное благополучие теперь зависит от соседа, а не от взаимопомощи, которую раньше предоставлял род.

Хороший сосед теперь становится экономической ценностью:

Истая язва – сосед нехороший; хороший – находка.

В жизни хороший сосед приятнее почестей всяких.

Если бы не был сосед твой дурен, то и бык не погиб бы. (346–348)

Никакой другой социальный институт не укоренился так глубоко в жизни племени, как институт брака. В действительности брачный порядок – это родоплеменной порядок. Однако Гесиод, объясняя своему брату, в каком возрасте нужно жениться и какую женщину следует брать себе в жены, дает ему совет:

Взять постарайся из тех, кто с тобою живет по соседству.

Все обгляди хорошо, чтоб не на смех соседям жениться. (700)

Однако сосед занимает место родичей очень медленно. Еще в «Одиссее» у Телемаха спрашивают:

«Имя скажи мне, каким и отец твой, и мать, и другие

В граде твоем и отечестве милом тебя величают.

Между живущих людей безыменным никто не бывает

Вовсе; …

Землю, и град, и народ свой потом назови». (VIII, 550–555)

[Курсив К. Поланьи].

И все же в целом для аристократии более важными продолжают считаться кровные узы.

Во времена Гесиода власть клана постепенно ослабляется, однако этот затянувшийся процесс приводит к появлению множества неочевидных и неоднозначных ситуаций. Кровная месть все еще сохраняется, но теперь она носит более личностный характер. Обиженный человек должен отомстить за себя, и факт родства более не обязывает членов клана мстить за обиженного. Однако даже обиженный человек должен соизмерять свои действия со сложившимися обстоятельствами:

Также не ставь никогда наравне товарища с братом.

Раз же, однако, поставил, то зла ему первым не делай

И не обманывай, чтобы язык потрепать.

Если ж сам он

Первый тебя обижать или словом начнет, или делом,

Это попомнив, вдвойне отплати ему. Если же снова

В дружбу с тобой он захочет вступить и обиду загладить,

Не уклоняйся: [друзей то и дело менять не годится]. (708–712)

Надежной гарантией не могут считаться даже братские узы:

Другу всегда обеспечена будь договорная плата.

С братом и с тем, как бы в шутку, дела при свидетелях делай.

Как подозрительность, так и доверчивость гибель приносит. (370–372)

С появлением нового индивидуализма рвутся даже самые тесные узы родства. Теперь никому нельзя доверять.

Сама структура семьи также претерпевает изменения, которые являются ярким подтверждением идей Мальтуса. Теперь желательным считается, чтобы в семье был только один сын:

Единородным да будет твой сын. Тогда сохранится

В целости отческий дом и умножится всяким богатством. (375)

Конечно, жизнь не останавливается, даже если в семье два сына, но при условии, что отцу удается дожить до преклонных лет. В этом случае разделение труда дает преимущества, которые могут перевешивать бремя раздробления земли в процессе наследования.

IV. Распад отношений реципрокности

Одна из важных тем в поэме Гесиода – несправедливость, свойственная для его времени. Родоплеменные связи постепенно разрушались, а феодальные еще не сформировались. Жадность и жестокость правителей существовали наряду с беззащитностью простого человека перед царской алчностью. Бездушность богачей и беспомощность бедняков Гесиод описывает с помощью замечательной метафоры:

Басню теперь расскажу я царям, как они ни разумны.

Вот что однажды сказал соловью пестрогласному ястреб,

Когти вонзивши в него и неся его в тучах высоких.

Жалко пищал соловей, пронзенный кривыми когтями,

Тот же властительно с речью такою к нему обратился:

«Что ты, несчастный, пищишь? Ведь намного тебя я сильнее!

Как ты ни пой, а тебя унесу я, куда мне угодно,

И пообедать могу я тобой, и пустить на свободу.

Разума тот не имеет, кто мериться хочет с сильнейшим:

Не победит он его – к униженью лишь горе прибавит!»

Вот что стремительный ястреб сказал, длиннокрылая птица. (202–212)

Традиционная политическая структура племени была опорочена «царями-дароядцами» – теперь они не обеспечивали вмененную им в обязанность защиту законности и справедливости. Институт власти вождя клана сохранил лишь форму, но утратил смысл и содержание. Воплощенные в эту форму обязательства клана перед своими членами ушли в прошлое. Справедливость превратилась в абстрактный идеал, к которому необходимо стремиться, хотя она и перестала быть общественным институтом, предназначенным для организации жизни клана.

Правды же путь неизменен, куда бы ее ни старались

Неправосудьем своим своротить дароядные люди. (220–221)

Политика теперь – это дело богатых:

Некогда времени тратить на всякие тяжбы и речи

Тем, у кого невелики в дому годовые запасы. (30–31)

Прошли те времена, когда весь клан собирался на Итаке.

Общая трапеза, по-видимому, сохранилась, но стала редким событием, лишенным прежнего изобилия. Гесиоду по этому поводу приходится взывать:

На многолюдном, в складчину устроенном пире не хмурься;

Радостей очень он много дает, а расход пустяковый. (722–723)

Однако исчезающие клановые отношения реципрокности не просто совершали переход от семьи к соседу или от клана к деревне. Гесиод в «Трудах и днях» тщетно пытается перенести реципрокность на отношения между соседями:

Точно отмерив, бери у соседа взаймы: отдавая,

Меряй такою же мерой, а можешь, – так даже и больше,

Чтобы наверно и впредь получить, коль нужда приключится. (349–351)

Взаимные обмены дарами трансформировались в несколько беспорядочные трансакции, в которых экономический интерес если и проявлялся, то только в завуалированной форме. Такой вид взаимных обменов предполагал тщательный отбор партнера и всегда был непредсказуемым: следовало проявлять большую осмотрительность относительно того, кому предназначался дар.

Тех, кто любит, – люби; если кто нападет, – защищайся.

Только дающим давай; ничего не давай не дающим.

Всякий дающему даст, не дающему всякий откажет. (353–355)

Необходимо отметить, как настоятельно Гесиод рекомендует возвращать равноценный подарок. Это противоречит принципам клановой реципрокности, которые не предполагали полной эквивалентности даров. Теперь же тот, кто преподносил неадекватные ответные дары, считался скупым и мог потерять к себе уважение. Однако процесс дарения должен был продолжаться, поскольку дальнейший обмен предписывался ситуацией, в которой оказывался даритель. В действительности взгляды Гесиода по этому вопросу больше напоминают современные представления о личностной взаимозависимости, чем об обезличенной, но весьма эффективной клановой реципрокности.

Свою поэму Гесиод заканчивает весьма горьким предостережением. Когда-нибудь может прийти такой день, когда

…вместе с детьми и женою, в стыде и печали,

По равнодушным соседям придется тебе побираться. (399–400)

Слово нетрудно сказать:

«Одолжи мне волов и телегу!»

Но и нетрудно отказом ответить:

«Волы, брат, в работе!» (453–454)

Только сам