Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

крики и стоны. Палачи приучали новичков к «порядку», отвешивая удары всем, что попадало под руку. Был дождливый день. Мы видели, как блоковый вытащил на порог одного из заключенных и, взяв за шиворот, тыкал его носом в грязь, которую он, видимо, занес со двора.

Из двух недель карантинного времени я провел пять дней в команде «бегунов» центрального лагеря. Мы испытывали армейскую обувь, которую присылали немецкие фабриканты. Это было страшное испытание. Лишь при сверхчеловеческом напряжении истощенные люди заканчивали сороковой круг, то есть сороковой километр с тяжелым ранцем на плечах. Мы шли по песку, шлепали по грязи, плелись по асфальту, булыжной мостовой. Многие в конце пути валились от изнеможения и не могли уже встать. Смерть уносила по 3–4 человека в день.

Ко всему прочему нас еще заставляли петь. Не поешь — отведаешь резиновой дубинки, отстаешь — опять удары, упал — будут бить, пока не встанешь или не испустишь последний вздох.

Дирижировал всей этой пыткой специально присланный из Берлина чиновник Бреншайдт. В бараке говорили, будто он имел высшее образование. Но оно, видимо, ему впрок не пошло.

Фашисты торопились строить самолеты; используя даровую рабочую силу, подводили к заводу «Хейнкель» узкоколейки.

Прежде чем убить, людей раздевали. Одежда не должна была уничтожаться вместе с ними, дабы Третий райх не понес ущерба.　

Зачем фашистам тратить горючее, когда есть тысячи рабов? Эту сцену работы команды «Ролльваген» зарисовал норвежский узник Одд Нансен, сын знаменитого Фритьофа Нансена.　

В блоке № 54 я не мог найти друзей: все были хмуры, угрюмы, замкнуты — ни к кому не подойдешь, не поговоришь по душам. К счастью, я пробыл здесь недолго — перевели в блок № 49. Там как-то перед отбоем ко мне подошел узник с красным винкелем и спросил:　

— Ты чего такой хмурый? Тут хмуриться нельзя!　

— Да и веселиться не с чего! — ответил я.　

— Это верно. Но и голову вешать не следует. Держи ее как можно выше, ищи друзей. Без надежды здесь выжить нельзя. Будет надежда, будут друзья, появится вкус к чему-нибудь другому.　

Эта короткая беседа со «старожилом» лагеря приободрила меня, придала сил. С тех пор советский солдат Борис Куземченко стал моим другом и наставником.　

Он научил меня многому: как держать себя в лагере, как избегать побоев, как работать, как искать единомышленников. Он жил в блоке № 65 и работал в лесу, в большой, пятитысячной, команде «Вальд-1».　

Вскоре он познакомил меня со своим другом Виктором, попавшим в Заксенхаузен за побег из лагеря для военнопленных. Это был замечательной души человек, до глубины сердца ненавидевший фашистов. Помню его рассказы о случаях саботажа советских пленных на строительстве складов, воздвигавшихся на лесной территории. Стоило, бывало, надсмотрщику отвернуться, как все бросали работу. Надсмотрщик обернулся — все берутся за лопаты; заставят перебрасывать песок — полкучи перебросят, отвернулся часовой — песок летит обратно.　

Виктор и Борис мастерски делали искусственные раны на руках и ногах. Этим они избавлялись хоть на время от ненавистной работы: берегли силы, чтобы выжить.　

Но однажды Виктор «пересолил». Он не вышел на работу, спрятавшись в блоке. Эсэсовцы сделали тщательную проверку помещений. Виктор был обнаружен и избит. Как штрафника, его включили в команду по откапыванию и обезвреживанию неразорвавшихся бомб в Ораниенбурге. Там он и погиб вместе с командой при взрыве бомбы. Это произошло в 1944 году, за полгода до эвакуации лагеря.　

«Как вести себя в плену»　

Перевалочная база строительных материалов, созданная эсэсовцами на одной из окраин Ораниенбурга, называлась «Тоннолагер». От лагеря до нее было не больше 20 минут ходьбы. Отсюда хорошо была видна труба крематория, из которой постоянно валил едкий дым.　

Несмотря на угрозу избиения, заключенные время от времени бросали работу и как загипнотизированные смотрели на этот дым; они знали: там, в печах, корчатся сейчас трупы погибших на работе, расстрелянных за неповиновение, повешенных или умерших в лазарете от «экспериментов» с ядами и химикатами. И каждый невольно задавал себе вопрос: «А не грозит ли и мне эта участь?»　

«Тоннолагер» представлял собой группу бараков и множество навесов со стеллажами для хранения строительных материалов. Всюду виднелись штабеля кирпича, ящики со стеклом, рулоны толя, просмоленной бумаги, тюки ветоши и древесной стружки, груды цемента и красок, навалом лежавшие рельсы, трубы и многое другое.　

Здесь то и дело сновали машины: одни привозили, другие увозили грузы. Разгружать и нагружать машины требовалось молниеносно. То там, то тут слышался свист плетей форарбайтеров и осточертевшие всем понукания.　

В «Тоннолагере» я сразу же предстал пред грозные очи форарбайтера Югана. Смерив меня презрительным взглядом, он спросил:　

— Сколько в тебе живого веса?　

— Тридцать девять килограммов, — ответил я.　

— Ты с кем говоришь? — закричал Юган. — Как отвечаешь? — И два удара плетью обожгли мое лицо. Тут я вспомнил наставления Бориса Куземченко и ответил по-другому:　

— Тридцать девять килограммов, господин форарбайтер!　

— Ну вот, то-то! — ответил изверг, говоривший немного по-русски. — Пойдешь в команду русских, хотя и немного наработаешь. Таких, как ты, унтершарфюрер не любит.　

— А кто это — унтершарфюрер, господин форарбайтер? — осмелился спросить я.　

— Он заведует нашим складом. Упаси тебя бог попасться ему на глаза… А сейчас марш на место!　

В «Тоннолагере» работало 85–90 заключенных. Среди них 30 норвежцев, 15 поляков, 8 французов, 15 немцев, 12 голландцев и 6 русских. Советские узники резко отличались от других: ведь они ничего не получали, кроме 200 граммов эрзац-хлеба, «соуса из ракушек» и лагерной баланды, в то время как другим помогал Красный Крест или родные, присылавшие посылки из дому.　

Тени, вставшие из могил, — вот кого напоминали Василий, Андрей, Петя, Иван и Виктор — мои товарищи по звену в команде «Тоннолагера». Но они не сдавались. Наоборот, подбадривали друг друга: выживем, выстоим, несмотря ни на что! Попав к таким ребятам, и я стал чувствовать себя бодрее.　

Самые тяжелые работы в «Тониолагере» поручались русским. Иностранные узники это знали. Они не только сочувствовали нам, но и старались как-нибудь незаметно сунуть кусок хлеба, плавленого сыра или сахара, несколько картофелин, сухари, галеты, сопровождая свои подарки словами:　

Это от голландцев… за Сталинград…　Это от норвежцев…　Это от французов… Вив ля Моску![27]　

Но не только нас, русских, — всех других приводила в трепет весть о приезде инспекторов, проверявших производительность труда на местах. Их медные бляхи с изображением черепа и перекрещенных костей наводили ужас и на