Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

всех подряд, понукая заключенных криками и пинками. Но как ни тужились, как ни надрывались узники, этот груз был им явно не под силу. Тут подошла　машина за стеклом. Эсэсовские солдаты, соскочившие с нее, тоже стали кричать и хлестать ремнями «ленивых черепах». Но плиту так и не удалось приподнять.　

— О, ферфлюхте хунде[28], вы еще обо мне узнаете! — прошипел унтершарфюрер и приказал согнать к плите всех заключенных «Тоннолагеря». Когда за плиту взялись 80 человек, она была наконец погружена.　

Окровавленных и измученных, нас отправили снова складывать в штабеля печи и огнетушители.　

— Ну, сволочи, погодите, — сказал Андрей, — вытирая окровавленное лицо. — Виктор, встань у ворот, покарауль!　

В этот памятный день мы разбили еще пять печей (по штуке на каждого) и убрали их в дальний угол. На следующий день мы ждали расправы, но кончилась смена, и ничего не случилось. Прошла неделя, а мы были целы и невредимы. Значит, все сошло с рук!　

«Боевое крещение» придало нам силы и смелости. В это время союзная авиация уже частенько бомбила не только Берлин, но и маленький городок Ораниенбург, на окраине которого мы работали. Пожары были обычным явлением во всей округе, и с нашего склада часто увозили огнетушители, заправленные сжатым воздухом и каким-то порошком. Решив и здесь навредить гитлеровцам, мы перестали прятаться в щелях, когда раздавался вой сирен и грохот разрывов, а спешили на склад и выводили огнетушители из строя. Испорченные огнетушители мы ставили поближе к воротам склада, чтобы эсэсовцы могли «использовать» их в первую очередь.　

Так мы старались помочь родной армии. Обо всем этом я рассказал в центральном лагере Борису и Виктору. Они хвалили нас:　

— Наконец-то вы разобрались, как нужно вести себя в плену.

Арифметика Андрея

С каждым месяцем, с каждой неделей дерзости у нас прибавлялось. Андрей стал требовать от нас в конце смены отчета: кто сколько разбил за день кирпича или　дорогостоящих кафельных плиток, кто и сколько отвинтил фланцев от отопительных котлов, куда их забросил, сколько поломано инструмента. Наши донесения он называл отчетными данными.　

Мы с гордостью докладывали о том, что сделали. Все испорченные материалы, приборы или оборудование Андрей оценивал в деньгах по какому-то неизвестному нам прейскуранту.　

Однажды я спросил его:　

— Для чего ты это делаешь?　

— Для того, чтобы знать, стоим ли мы чего-нибудь.　

Из недели в неделю итоги Андрея возрастали, и как-то в конце рабочей смены он объявил нам:　

— Тысяч на двенадцать накорежили… Сумма порядочная, но все это пока только мелкий укол в спину Гитлера!　

— А ты чего же хочешь? Подорвать Гитлера вместе с унтершарфюрером, вместе со всей нашей базой?　

— До Гитлера нам не дотянуться, но сделать можно все же многое… — многозначительно сказал Андрей.　

Чувствовалось, он что-то задумал.　

В конце одной из смен Андрей остановил меня и сказал:　

— Видишь пожарный кран возле штабеля цемента? Что, если открыть его на ночь и пустить небольшую струйку? Как ты думаешь: увеличится наш итог к утренней смене?　

Я обомлел. Ведь за такое снесут головы заключенным всего «Тоннолагеря»! Но, Андрей уже подошел к крану. Одно движение — и на пол брызнула струя воды. Мы бросились вон из склада.　

Утром мы увидели, что от воды пострадал не столько цемент, сколько дорогостоящие сухие краски.　

— Краски дороже цемента, тысячи три стоят, — сказал я.　

— Так-то оно так, — согласился Андрей. — А струю воды надо усилить. Пусть побольше цемента подмокнет.　

Чтобы скрыть дело своих рук, мы убрали мешки сподмоченным цементом, а на их место положили ссухим.　

В начале лета 1944 года, в один из теплых июльских вечеров, когда заключенные расходились по баракам, Борис спросил меня:　

— Хватит ли у тебя, Степан, воли, чтобы рискнуть жизнью за общее дело?　

— Понадобится — не струшу, — ответил я и пристально посмотрел на Бориса. Понял: разговор неспроста,　

— Так вот слушай, — продолжал Борис. — В лагере готовятся большие дела. Поговори потихоньку со своими в «Тоннолагере», попытай, готовы ли они дать бой фашистам.　

— И пытать нечего, в драку полезут все до единого. Головой ручаюсь!　

— Хорошо. Только для этой драки надо организоваться. Война идет к концу, Степан, и нам надо показать фашистам, на что мы способны.　

Я хорошо понял и передал содержание беседы с Борисом товарищам по «Тоннолагерю».　

— Есть у меня один план, да только не знаю, не струсят ли наши ребята, — сказал мне наедине Андрей.　

И он посвятил меня в свои самые сокровенные мысли. Оказалось, Андрей давно уже натаскал стружек в проход между строительными материалами, где лежала и просмоленная бумага. Стоило поднести спичку к этой куче, как сразу же пламя охватит все.　

Самым привлекательным в этом плане было то, что объект диверсии находился далеко от того места, где мы обычно работали.　

Условились всех в план поджога не посвящать. Лишь в качестве караульного решили взять с собой молодого парня Петю.　

Лето 1944 года стояло знойное. Особенно жарким и сухим был август, температура доходила до 40 градусов. Очевидно, частые бомбежки Берлина и Ораниенбурга мешали продвижению грузов, и в «Тоннолагере» было затишье. В одну из августовских ночей бомбили город, утром опять была объявлена люфталярм. Начальство базы и заключенные разбежались по щелям, а мы с Андреем и Петей незаметно скрылись в секретном проходе. Поджечь поручено было мне, Андрей и Петя стояли в дозоре.　

Стружка вспыхнула мгновенно, огонь тотчас перебросился на просмоленную бумагу.　

Поднялась тревога. Загремели выстрелы. Унтершарфюрер и другие форарбайтеры уже бежали к месту пожара. Увидев их, мы бросились в противоположную сторону и исчезли в земляных щелях. Нас никто не видел, а поэтому и выдать никто не мог.　

Обершарфюрер с руганью носился между грузами, а пожар все разрастался. Пока заключенных выгоняли из щелей, огонь разбушевался вовсю. Вот он перебросился на соседний склад, затем на третий… Горели стружка, бумага, краски, стены и крыши бараков и навесов.　

Из центрального лагеря примчались пожарные и эсэсовцы, схватились за огнетушители, но большинство из них давно «испустило дух». Унтершарфюрер кричал, ругался и хлестал заключенных, заставляя их лезть в огонь.　

Завыла автосирена. В «Тоннолагер» прибыл сам комендант Заксенхаузена Кайндль. Мы слышали, как бледный унтершарфюрер, вытянувшись, отрапортовал ему, что в один из складов попала зажигательная бомба. Он врал, спасая свою шкуру, но нам это было на руку. Кайндль, видимо, поверил.　

Выхватив плеть у эсэсовца, он принялся без разбора хлестать заключенных, заставляя их лезть в огонь.　

В эту минуту, спасаясь от кулаков Югана, я и налетел на него. Кайндль схватил меня за шиворот, толкнул в огонь и заорал:　

— Выкидывай