Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

Выхода не было. Я бросился на землю и пополз навстречу огню и смерти. Но я вовсе не собирался умирать, а притаившись за каким-то ящиком, сквозь дым стал наблюдать за Кайндлем. Вот он ушел куда-то, вернулся и остановился возле лужи. Озорная мысль мелькнула у меня в голове. Я схватил рулон толя и швырнул его под ноги коменданту. Жидкая грязь залепила лицо, мундир и светло-серые галифе коменданта.　

— О, доннер веттер![29] Кто это? Немедленно разыскать!　

Унтершарфюрер бросился в огонь, но меня уже не было на прежнем месте.　

На следующий день шестерку русских, в том числе и меня, перегнали на другой участок фашистской каторги — в команду «Грабовзее». Там нас истязали такие же звери, как и в «Тоннолагере». Но, как ни трудно было переносить очередные побои, мы сияли от счастья, сознавая, что хоть чем-то смогли отомстить палачам за кровь и жертвы, за тех, кого замучил, расстрелял, повесил, отравил газами проклятый Заксенхаузен.

☆

Рудольф Вундерлих

СТОЙКИЕ ДУХОМ

И здесь идет борьба

Когда Гитлер пришел к власти, мне не было и двадцати одного года. К этому времени я уже около пяти лет состоял членом Коммунистического Союза молодежи Германии и с первого дня захвата власти нацистами вместе с другими антифашистами принимал активное участие в подпольном Сопротивлении.　

История немецкого антифашистского движения знает много героических эпизодов подпольной борьбы. Тысячи немецких коммунистов и социал-демократов отдали в этой борьбе свои жизни.　

Нас, молодых, не смущал недостаток опыта. Главное — это мужество, отвага — так мы считали в то время. Конспираторы мы были неумелые, а выдержку и осторожность считали чуть ли не проявлением трусости.　

Немудрено, что уже через полгода меня схватили гестаповцы. К счастью, серьезных улик в их руках не оказалось, и я отделался четырнадцатью месяцами тюрьмы. Выходя из нее, я получил от товарищей ряд нелегальных поручений.

Теперь я действовал куда осторожнее, но все-таки через год снова попал в лапы гестапо. Как «старого знакомого» меня дубасили на всех допросах, а затем приговорили к трем годам каторжной тюрьмы.　

Здесь, в мрачных камерах, я был свидетелем неодолимой силы духа и братской солидарности заключенных: с поистине нежной заботой выхаживали они изуродованных на допросах товарищей, сообща подкармливали изголодавшихся в карцерах, ободряли и вдохновляли упавших духом.　

Наконец прошли и эти три страшных года. Но большинству политических заключенных дорогу к свободе преградил нацистский волчий закон: за воротами тюрьмы их ждало «профилактическое» наказание — бессрочное заключение в концентрационном лагере. Так было и со мной. В конце 1938 года без всяких объяснений меня перевели из тюрьмы в концлагерь Заксенхаузен.　

На первый взгляд могло показаться, что в этом лагере смерти, где безраздельно владычествуют эсэсовские бандиты, заключенные проявляют полную покорность. Но уже через несколько дней я убедился, что и здесь идет борьба. Это была особая, незримая борьба, ее приходилось вести в совершенно других условиях, нежели на свободе, но она ставила перед собой ту же цель — дать отпор распоясавшемуся фашизму.　

Главными задачами немецких подпольщиков — непримиримых врагов гитлеровского режима — были: максимальное сохранение жизней заключенных и подготовка к их освобождению.　

В 1939 году в лагере стали появляться политзаключенные из порабощенных Гитлером стран Европы — Австрии, Польши, Чехословакии, Франции, Бельгии, Голландии, Дании, Норвегии. Среди вновь прибывших мы разыскивали коммунистов, а также политически стойких беспартийных людей и вместе с ними расширяли борьбу, становившуюся интернациональной. Всех нас объединяло одно чувство — ненависть к фашизму. И когда Гитлер вероломно напал на Советский Союз, мы поняли, что германский фашизм сделал решительный шаг к собственной могиле. Но первоначальные успехи вермахта на Восточном фронте острой болью отзывались в сердцах политзаключенных.　

В начале сентября 1941 года в лагере наступили перемены. Четыре барака, поблизости от крематория, были отгорожены колючей проволокой. Появилась вывеска: «Арбайтскригсгефангенлагер».　

«С каких это пор, — с тревогой думали мы, — военнопленные стали считаться особо важными преступниками? Кого же сюда загонят эсэсовцы, каких военнопленных, из каких стран?»　

Первыми обитателями нового лагеря стали 14 советских офицеров. Старший из них был майор. Среди нас, политзаключенных, нашлись знавшие русский язык, и, подходя к проволоке, мы делали все, чтоб установить контакт с новичками. Выяснилось, что трое из них знали немецкий язык. И все же они вначале проявляли по отношению к нам настороженность, опасаясь нарваться на провокацию. Но еда, свежее белье, мыло и табак, передававшиеся через проволоку, сделали свое дело.　

Из бесед мы узнали, что все они служили в одном подразделении и попали в плен в первые дни войны.　

Мы видели, что русские не упали духом, они верили в свое будущее. С каждой встречей наша дружба росла, но она оказалась недолгой. Через восемь дней в лагере для военнопленных послышалась беспорядочная стрельба. Как были убиты русские товарищи, узнать не удалось, но, судя по всему, они мужественно сопротивлялись до конца.　

Весь лагерь кипел, узнав о зверской расправе над безоружными людьми. Но гибель 14 русских друзей оказалась лишь прелюдией к тому, что последовало за этим в «Арбайтскригсгефангенлагере».　

С сентября по декабрь 1941 года через этот застенок было пропущено несколько эшелонов советских военнопленных. Уже одно то, что по прибытии их не подвергали санобработке, показалось нам мрачной приметой. И действительно, советских товарищей почти сразу партиями направляли на «Индустригоф», где помещался крематорий. Оттуда они не возвращались: там их расстреливали под завывание мощной радиолы.　

В эти страшные месяцы погибло 18 000 советских солдат и офицеров. Невиданное по зверству преступление продолжалось бы и дальше, если бы в лагере для военнопленных не вспыхнула эпидемия тифа. Эсэсовцы не рисковали совать нос в эти четыре барака. Политические заключенные вызвались носить пищу и медикаменты несчастным, они ухаживали за тифозными. Из 2000 человек выжило несколько сотен.　

Наши люди, работавшие в центральной шрайбштубе немедленно давали знать нам о прибытии в лагерь советских узников. Их партиями пригоняли в Заксенхаузен за побеги из обычных лагерей для военнопленных, за пропаганду и прочие «преступления» против нацистских порядков. Некоторым из этих смельчаков мы успели помочь, но для многих из них помощь уже оказывалась бесполезной. Тиф и язвы, полученные в других лагерях, уносили их в могилу…　

Весной 1942 года эсэсовцы начали расселять советских узников в общих бараках центрального лагеря и включать в обычные рабочие команды. Положение русских было несомненно тяжелее, чем чье бы то