Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

неробких. Выходя из «виллисов», они заранее снимали с себя ремни. Ведь при желании можно придраться к каждому заключенному!　

Как злые, натасканные ищейки, они шныряли между ящиками, тюками и штабелями, выискивая несчастных для очередного избиения. Они записывали номера всех, кто, по их мнению, работал недостаточно прилежно. И те, чьи фамилии попадали в дьявольские кондуиты, вечером корчились от побоев на аппельплаце центрального лагеря. Специально приспособленный для этого станок, к которому привязывали узника, никогда не «простаивал». «Простоев» комендант лагеря штандартенфюрер СС Антон Кайндль не терпел.　

Порка была узаконенным наказанием в Заксенхаузене. Чаще всего «лентяй» или «саботажник» приговаривался к 25 ударам. В качестве исполнителя подбирался коренастый, сильный заключенный из уголовников (главный палач Заковский редко занимался этой слишком «обычной» процедурой). Дежурный палач, кося одним глазом на начальство, поднимал длинный бич и примерившись, со свистом опускал его на спину истязуемого.　

Удар за ударом… Удар за ударом… Многие перед экзекуцией запихивали в рот головные уборы и что есть мочи стискивали их зубами. Но и это не помогало. Еще удар — и истошные вопли вырывались из горла обезумевшей жертвы. Но ни крики, ни обмороки, ни кровь — ничто не трогало палача. Он хладнокровно отсчитывал:　

— Десять… Одиннадцать… Двенадцать…　

Только смерть истязуемого могла оборвать этот кошмарный счет.　

Но и эти пытки ни в какое сравнение не шли с теми, которые начинались, когда в «Тоннолагер» приезжал раппортфюрер центрального лагеря гауптшарфюрер Зорге. Он очень гордился прозвищем Железный Густав. Ему ничего не стоило, сидя за рулем автомашины, врезаться в группу заключенных. Ему становилось дьявольски весело, когда его мотоцикл сбивал с ног зазевавшегося пленного. Но особое удовольствие Железный Густав испытывал, когда, подкравшись к заключенному, неожиданно, с помощью пружинки, бросал ему в лицо кусочек свинца. Он бил за все: за хмурое лицо в строю, за сгорбленную фигуру, за насморк или кашель — и до крайности свирепел, когда видел, что заключенный поднимает окурок с земли.　

Попав в Заксенхаузен, узники как бы превращались в вещи. Их могли уничтожить, продать на фабрику или на ферму. Вся система управления в лагере была построена так, чтобы убить в человеке всякое чувство протеста. Над каждым рядовым заключенным были десятки начальников: в бараке, в столовой, на работе.　

Чтобы прожить день без наказаний и побоев, нужно было глядеть в оба, быть ежесекундно начеку. А для этого нужны были крепкие нервы. А нервы-то и не выдерживали. Как-то — это случилось в «Тоннолагере» — я зазевался и не заметил, что ко мне подкрадывается обершарфюрер — заведующий складом (имя и фамилию этого изверга я не помню). Сильный удар в ухо свалил меня с ног. Оглушенный, я уже не слышал, что кричал мне палач в фашистском мундире. Вероятно, поучал, как надлежит держать себя узнику при приближении начальства.

На вечерней поверке случилось другое. Я промерз и, чтобы хоть немного согреть ноги, стал постукивать об асфальт деревянными подошвами. Моему примеру последовали польский товарищ Адам и пожилой норвежец Доньгорд. Это не ускользнуло от бдительного ока наших палачей, и мы за оплошность были наказаны штрафспортом. Штрафспорт — это вот что. Заключенных выстраивают в два ряда. Между рядами ходит надсмотрщик с плетью и командует:　

— Книбой!　

По этой команде наказанные должны были приседать и вставать в течение получаса. Редкие выдерживали эту пытку, падали, и на них тут же сыпался град ударов. Для тех, кто оставался в строю после первого упражнения, подавалась новая команда:　

— Лауфеy! Шнель!　

Заключенные становились в затылок друг другу и нога в ногу бежали по заданному кругу.　

Вот кто-то упал. Надсмотрщик подходит и участливо осведомляется:　

— Ах, бедненький, несчастный! Устал немножечко, задохся? А ну, бегом немедленно, — вдруг вскипает он. — Не встаешь? Ауфштеен, ауфштеен, ауфштеен!　

Каждое «ауфштеен» — это новый удар.　

Побои везде и всюду — на работе, в строю, на марше и даже ночью, когда разбушуется пьяный староста, — были настолько обычным явлением, что к физической боли мы все уже привыкли. Но чем чаще нас избивали, тем сильнее разгоралась в нас жажда мести.　

Часто мы с Василием и Андреем из команды «Тоннолагер» мечтали о присоединении к какой-нибудь организации. «Ведь есть же они. Не может быть, чтобы в лагере не было подпольных организаций. Должны же люди объединяться для мести, для самообороны», — так рассуждали мы, но связей ни с кем установить не могли.　

«Может быть, Борис и Виктор знают?» — блеснула у меня мысль. Я поговорил с ними.　

— Вредите, как можете, на свой страх и риск, — сказали они мне, — но действуйте осторожно, незаметно. А когда придет время, вам скажут, что делать дальше.　

Я понял, что в лагере есть какие-то организованные силы, но они таятся, видимо, в больших командах, в крупных коллективах. О своей беседе я рассказал в «Тоннолагере» Василию и Андрею. Они — другим. Все загорались общим желанием вредить и вредить.　

Обычно ранним утром, когда в «Тоннолагере» еще не появлялись автомашины, Юган гнал нас в какой-либо склад для укладки строительных материалов в штабеля. Юган знал, что унтершарфюрер с него шкуру сдерет за малейший «простой» заключенных. Ведь унтершарфюрер сам дрожал и, бледнея, вытягивался в струнку, когда получал замечание от старших эсэсовцев, постоянно приезжавших на базу.　

— Это почему у вас хефтлинги не работают? Хотите, чтобы вас упекли на фронт?!　

Как-то утром Юган привел нас на склад, где хранились чугунные печи разных размеров и систем, огнетушители, завернутые в бумагу, и многое другое. Приказав сложить в штабеля печи, Юган ушел.　

Мы стали поднимать первую печь на эрзац-веревке. Она оборвалась, печь грохнулась на землю, в ней появились трещины. Все побледнели: что же теперь делать? Ведь за это полагается 25 на «козле», а то и виселица.　

— Ничего, ребята, — хладнокровно сказал Андрей, — будем считать эту печь нашей первой «крестницей». Уберите ее поскорее с глаз долой. Куда-нибудь подальше.　

Мы так и сделали. Но не успели взяться за следующую печь, как нас всех выгнали во двор. Там уже стояли 14 польских заключенных. Нам вместе с ними приказано было погрузить на платформу громадную железную плиту.　

Было ясно, что двадцати истощенным узникам ее не поднять. Но заявить об этом никто не смел. Заключенный должен быть нем и послушен. Он обязан молниеносно выполнять любое распоряжение.　

Унтершарфюрер с ремнем и Юган с плетью уже встали возле нас:　

— А ну, быстро! — эсэсовец взмахнул ремнем, и медная бляха, сверкнув в воздухе, опустилась на голову поляка.　

Юган в присутствии начальства всегда старался показать себя и теперь с невероятным усердием хлестал плетью