Читать книгу - "Средневековье и Ренессанс. Том 3 - Поль Лакруа"

вывернутой наизнанку выдровой или овечьей шкурой, обращая ее стороной, откуда дул ветер или шел дождь. Карл Великий с нетерпением переносил перемены, которые мода вносила в одежду нации; он издал по этому поводу несколько ордонансов, которые соблюдались довольно плохо. В питании он также был весьма воздержан, не проводил долгих часов за питьем и даже имел обыкновение слушать во время трапез чтения из Библии, из «Града Божия» святого Августина, из иностранных или отечественных хроник. Частная жизнь, которую Карл Великий, принцы его семьи и знатные люди королевства вели во дворце, была, как видно, гораздо выше жизни меровингских королей. Утро, начинавшееся для этого неутомимого государя с рассветом, было посвящено политическому или гражданскому управлению его империей, либо управлению его личными доменами. Он обедал в полдень с принцами и принцессами своей семьи; герцоги и вожди различных народов служили ему за столом, затем сменяли за столом членов императорской семьи; им прислуживали графы, префекты и высшие придворные чины, которые обедали после них; их сменяли начальники служб; и наконец, слуги низшего разряда, которые ели только вечером, около полуночи.

Если Карл Великий в своей обычной жизни был безыскусен, то в торжественных случаях он не преминет явить роскошь и великолепие, соответствовавшие его положению и могуществу. Эйнгард изображает его тогда с диадемой, сверкавшей золотом и драгоценными камнями, на голове, в одежде, затканной золотом, с золотой пряжкой на плаще, в обуви, украшенной самоцветами. Лишь дважды, и чтобы угодить желаниям пап Адриана и Льва III, он облачался в римское императорское одеяние. Две мозаики Латеранского дворца, исполненные по приказу Льва III, изображали его в таком облачении (Памятники французской монархии Монфокона, т. I, табл. 22). Но это лишь исключение, которое следует остерегаться принимать за изображение императора Запада в его обычном виде.

Даже в своей частной жизни принцы и принцессы его семьи, вельможи его двора не подражали простоте нравов императора Карла Великого. Вот описание, которое делает поэт отъезда императорской семьи на осеннюю охоту в 790 году:

Впереди всех – королева Лютгарда; пурпурные ленты вплетены в ее волосы и сжимают ее виски, ослепительные белизной. Золотые нити скрепляют ее хламиду; берил вправлен в металл ее диадемы. Одежда ее – из тонкого льна, окрашенного пурпуром, и шея ее сверкает самоцветами. За ней следует Ротруда, окутанная плащом, скрепленным золотой пряжкой, украшенной драгоценными камнями; полосы фиолетовой ткани вплетены в ее белокурые волосы, голова ее увенчана золотой короной, испещренной самоцветами. Такова же и прическа Берты; но ее волосы скрыты под золотой сеткой, и богатые горностаевые меха покрывают ее плечи. Хризолиты усыпают золотые листья ее одеяний. Гизла носит покрывало в пурпурную полоску и плащ, окрашенный мальвовыми тычинками. Блеск ее глаз затмевает сияние великого Феба. Затем является Родаида, верхом на великолепном коне, перед которым олени прячутся, ощетинившись: золотое острие, навершие которого украшено самоцветами, застегивает ее шелковую хламиду. Плащ Теодрады цвета гиацинта, оттененный примесью кротовых мехов; чужеземные жемчуга сверкают на ее прекрасной шее; обута она в котурн Софокла. (Versus de Carolo magno, etc.; ПЕРТЦ, Scriptores, etc., т. I, перевод г-на де Лабедольера: История нравов и частной жизни французов и пр., т. II, с. 40.)

Можно заподозрить поэта в преувеличении относительно богатства нарядов дочерей Карла Великого; тем не менее, легкомысленные привычки и необузданные нравы, в которых история упрекает этих принцесс, придают этому описанию большую достоверность. Карл Великий мог, однако, ожидать большего от образования, которое он им дал: Эйнгард сообщает нам, что его дочери и сыновья были обучены свободным искусствам, которые он и сам культивировал. Как только возраст сыновей позволял, он, согласно обычаю франков, велел упражнять их в верховой езде, владении оружием и охоте. Что до дочерей, он желал не только уберечь их от праздности, научив работать с шерстью, прясть на веретене и прялке, но и воспитать в них все честные чувства. (Жизнь Карла Великого, гл. 19.)

Эта цивилизация, которую Карл Великий ввел не только в своем королевстве, но и в своей семье и в своем дворце, недолго пережила его; некоторые ее следы еще обнаруживаются в царствование его сына, который, насколько было в его силах, покровительствовал наукам и словесности. Сам он считался одним из самых искусных в свое время в богословском и нравственном толковании текста Священного Писания. Современный поэт, Валафрид Страбон, воздает большую хвалу императрице Юдифи, жене Людовика Благочестивого. Он превозносит образованность ее ума, изящество речей и, более того, ее умение извлекать звуки из арфы дочерей Германии. Но нашествия норманнов, которым благоприятствовали кровавые распри сыновей Людовика Благочестивого, вскоре ввергли это возрождающееся общество обратно в невежество и варварство. Науки и словесность, на мгновение возвращенные к почету Карлом Великим и его сыном и начавшие при их покровительстве распространяться в светском обществе, вновь исчезли и укрылись в глубине монастырей. Немногие материальные блага – дворцы, мебель, драгоценности, – оставшиеся от галло-римской цивилизации, которой пользовались меровингские короли и их воины, и которые Карл Великий собрал и умножил своей деятельной и могучей рукой, – все это было уничтожено и долгими междоусобными войнами, и последовательными нашествиями северных народов. Двадцать восемь лет спустя после смерти Карла Великого, в 843 году, его обширная империя уже разделилась на три королевства; сорок пять лет спустя, в 888 году, она образовывала семь королевств, и в них уже насчитывалось двадцать девять наследственных сеньоров; столетие спустя этих сеньорий было пятьдесят пять. (ГИЗО, История цивилизации и пр., in-18, т. II, с. 232-236.)

Именно в этот период главным образом почва Европы, и в частности Франции, постепенно покрылась укреплениями всякого рода, предназначенными защищать церкви, монастыри, равно как хижины и замки. Достаточно редкие постройки, возведенные при Меровингах, уже носят этот характер; Фортунат следующим образом описывает замок, построенный на берегах Мозеля Никетом, епископом Трирским: Это была внушительная крепость, воздвигнутая на возвышенности, омываемой с одной стороны водами реки и защищенной с другой стороны ручьем; стены, снабженные тридцатью башнями, охватывали довольно обширное пространство, часть которого была возделана: жилище, или замок, помещалось на самой крутой вершине холма, было обширно и великолепно украшено; взгляд падал на Мозель и простирался на богатые холмы, покрытые виноградниками или нивами; с противоположной стороны, где покатый склон допускал доступ к замку, вход защищала башня с баллистами, в которой находилась молельня или часовня.

В число работ, приписываемых традицией знаменитой Брюнхильде, входят также несколько башен: в Этампе, Каоре и других местах.

Как видно, люди Средневековья уже находили некоторые образцы для подражания в памятниках, воздвигнутых их предшественниками; несомненно, что часто они использовали остатки галло-римских строений для основания своих. Мне не приходится здесь заниматься внешним видом замков