Читать книгу - "Средневековье и Ренессанс. Том 4 - Поль Лакруа"

Виела или виола, не имевшая никакого отношения, кроме формы, к нынешней виеле, была сперва маленькой ротой, которую виелер, трубадур или трувер, держал на весу, как современную скрипку, укрепляя её под подбородком или у груди. Ящик виелы, вместо того чтобы быть квадратным, плоским и более или менее вырезанным с каждой стороны, был сперва коническим и выпуклым; он постепенно стал овальным, и гриф остался очень коротким и широким. Мы полагаем, что этот гриф, часто заканчивавшийся видом украшенного трилистника, подобного фиалке (viola), мог мотивировать родовое название инструмента. Виела снабжалась тремя или четырьмя струнами; она имела два резонаторных отверстия в форме уха, расположенных напротив струнодержателя; смычок, длинный и лёгкий, носил лишь одну проволочную струну. Виела, как и рота, была обязательным аккомпанементом некоторых песен; и среди жонглёров, игравших на ней, было не много хороших виелеров. Гиро де Кабрера презрительно говорит жонглёру Кабре: "Ты плохо умеешь играть на виеле; плохо научил тебя тот, кто показал, как вести пальцы и смычок". Этот инструмент, который поэты XIII века постоянно цитируют рядом с арфой, называется у тех, что с Юга, viola, а у тех, что с Севера, viele, нельзя сказать, кто первый упомянул о нём. Однако можно предположить, что Юг обязан этой имитацией роты Севера. Во всяком случае, усовершенствования виелы, которую Ланфранко называл в XVI веке violetta di braccio, пришли большей частью из Италии, где скрипка упражняла индустрию множества искусных мастеров. Прежде чем знаменитый Дуиффопругер, родившийся в итальянском Тироле в конце XV века, дал модель своих восхитительных скрипок, виела удлинила свой гриф, вырезала свои бока и дала струнам более обширное поле, удалив струнодержатель от центра звучной деки; с тех пор, игра смычком стала более свободной и лёгкой, исполнитель мог легко касаться каждой струны и заставлять следовать за консонансами определённые более сложные мелодии. Скрипка была создана с того дня, когда мастер заметил, что лёгкое изменение формы виелы достаточно, чтобы привести в ценность каждую изолированную струну и дать ей душу, голос, жизнь отдельно.

Если Англия изобрела краут, Франция – роту, Италия – виолу, Германия изобрела жигу, которая была разновидностью этих смычковых инструментов. Жига называлась по-немецки geige или geigen. Лучшими игроками на жиге были, по словам трувера Аденеса, немецкие gigueours. Этот инструмент имел большую аналогию с современной мандолиной: звучный корпус был выпуклый и с рёбрами; его дека пронзена двумя резонаторными отверстиями; струнодержатель снабжён тремя струнами. Что отличало особенно жигу от виелы, так это гриф, который, далёкий от того, чтобы быть свободным и независимым от корпуса инструмента, составлял его интегральную часть и был, в некотором роде, лишь его звучным продолжением. Эта форма, не лишённая аналогии с формой оленьей ноги (gigue), вполне могла дать инструменту название, которое он носил. Конец грифа был то четырёхугольный, то округлый, то изогнутый; резонаторные отверстия варьировали по фигуре и числу, но жига никогда не имела более трёх струн. Она потеряла милость в XV веке и исчезла полностью, по крайней мере во Франции, где её название, однако, сохранилось, чтобы обозначать весёлый танец, который танцевали под звуки этого инструмента. Были ещё в Средние века инструмент того же семейства, меньше предыдущих и более грубый, замечательный лишь головой дикого человека или животного, украшавшей его гриф; это ребек, столь часто цитируемый у писателей XV века и всё же столь мало известный, хотя он ещё фигурировал в придворных концертах во времена Рабле, который квалифицирует его как придворный (aulic), в противоположность деревенской волынке.

Наконец, инструмент, который был, так сказать, лишь простейшим выражением всех других, это монохорд или монохордион, который авторы Средневековья всегда упоминают с удовольствием, несмотря на его простоту. Он состоял из маленького квадратного, продолговатого ящика, на деке которого были закреплены на каждом конце две неподвижные подставки, поддерживающие металлическую струну, натянутую с одного конца до другого, и соответствующую шкале тонов, начерченной параллельно на инструменте. Подвижная подставка, которую перемещали между струной и шкалой тонов, производила звуки, которые хотели получить для изучения музыки или для её сочинения. Также применяли название монохордион ко всем инструментам, имеющим лишь одну металлическую струну, резонирующую на всех степенях тонической шкалы. Уже в VIII веке знали вид скрипки – lyra, согласно рукописи, где видят её изображение – представляющей форму мандолины и снабжённой единственной металлической струной, по которой водили металлическим смычком. Позже имели виды арф, образованных длинным звучным ящиком, по которому пробегала единственная струна, по которой музыкант скреб маленьким смычком, который он водил быстрым и резким движением. Монохордион, в какой бы форме он ни представлялся, может быть рассмотрен как первое появление смычкового инструмента.

Это не все музыкальные инструменты, которыми обладали Средневековье и Возрождение; есть другие, которые нам известны лишь по названиям и семью которых господа Ботте де Тулемон и де Кюссемейкер, несмотря на их остроумные и учёные исследования, ещё не открыли. Сводятся к более или менее смутным догадкам относительно eles или celes, échaqueil d'Angleterre или échequier, enmorache и micamon.

НАЦИОНАЛЬНАЯ ПОЭЗИЯ У РАЗЛИЧНЫХ НАРОДОВ ЕВРОПЫ.

В первые века существования Церкви греческая и латинская словесность, подходя к своему концу, вскоре сохранили лишь тусклый и мимолетный блеск, что можно заметить во взгляде умирающего за несколько часов до его кончины; однако же, как только варвары утвердились на развалинах Западной Римской империи, падение красноречия и Поэзии совершилось с невероятной быстротой. Боэций в своей темнице пишет трактат «Утешение философией» и вскоре после этого умирает в муках (524). Этот трактат, где прекраснейшая мораль античности смешивается с нежными чувствами христианского смирения, – последний протест угасающего искусства; это голос лебедя, изливающего свои последние мелодии под ножом, который его закалывает. Со смертью Боэция человеческая мысль погружается в молчание и пребывает в нем около пяти веков.

Но по мере того как покоренные народы привыкают к господству победителей, а расы смешиваются друг с другом, происходит работа, медленно подготавливающая пробуждение мысли. Термины, употребляемые для ее выражения, постепенно высвобождаются из латинского идиома и стремятся сформироваться в отдельные, национальные языки. Народные песнопения являют первые симптомы этого превращения. Первые лепетания новых языков, как, по-видимому, и всех языков вообще, суть Поэзия. Эти песни в седьмом веке были еще на чистой латыни; свидетельством тому отрывок некоего народного напева о победе, одержанной в 622 году Хлотарем II над саксами, чьи простые, меланхоличные и трогательные слова, кажется, исходят из уст рабыни, укачивающей ребенка своего господина:

Но начиная с девятого и даже восьмого века, варваризмы,