Читать книгу - "Средневековье и Ренессанс. Том 4 - Поль Лакруа"

или, скорее, слова местного, так сказать, почвенного происхождения, вторгаются в язык-мать, искажают его и в конце концов поглощают. Сначала это похоже на гибридный жаргон ребенка, вскормленного чужой нянькой, который использует причудливую смесь ее языка со своим собственным; постепенно национальный язык берет верх над другим и вскоре полностью его замещает. Тем не менее, латинский отпечаток в большей или меньшей степени сохранился на всех новых языках; ни один из них не может отрицать этого родства. И проза, и стихи – всё формировалось по этому образцу, всё совершенствовалось по этой модели.

Честь Франции в том, что она опередила все народы Европы как в своем национальном языке, так и в своей Поэзии. Она уже владела первым (хотя можно ли называть языком то, что было лишь искаженной латынью, подчиненной правилам), она, говорим мы, уже владела первым в восьмом и девятом веках, и в 1000 году предлагает образчик второго в произведении о пленении Боэция, составленном в основном из фрагментов его «Утешения», переложенных в стихи. Это отрывок в двести пятьдесят десятисложных стихов, строфами по шесть, семь стихов и даже больше, где все стихи каждой строфы оканчиваются одной и той же мужской рифмой. Нет более древнего примера французского стихосложения, и он написан на романском языке. Этот идиом, позже названный языком ок, провансальским и лимузенским, был в сущности тем же, что и диалекты Каталонии и Валенсии, и был общим языком Франции в девятом веке. Язык Севера, или язык ойль, – лишь его производное. В конце одиннадцатого века и в последующие тучи поэтов под именем трубадуров на юге и труверов на Севере наводняют Францию.

Гильом Аквитанский, родившийся в 1070 году, – первый из дошедших до нас провансальских поэтов. Его поэзия уже указывает на высокую утонченность языка. После него протекло полвека молчания и бесплодия. С тех пор и до конца тринадцатого века Франция словно во власти песен трубадуров. Священный огонь, их одушевляющий, передается труверам. В двенадцатом веке их насчитывается уже сто двадцать семь. Нескольких бедных монахов оставляют в глубине их келий с трудом сочинять жалкие латинские гекзаметры; но светская Поэзия пользуется всеми почестями новорожденного идиома, и она использует и злоупотребляет своими прерогативами. Сирвенты, жалобы, тенсоны, баллады, пастурели, новы – вся поэзия, принадлежащая к лирическому жанру, некоторые дидактические и священные поэмы; таковы темы, которыми занимались по ту сторону Луары: по эту сторону – только лэ, виреле, баллады, фаблио и другая лирическая поэзия; здесь преуспел Рютбеф и является одним из мастеров жанра: он жил во времена Людовика Святого. Еще есть эпопеи, взявшие по преимуществу имя романов. «Роман о Бруте» и «Роман о Ру» Робера Вас из Джерси (1184) порождают множество произведений того же рода, как на Севере, так и на Юге. Мы упомянем, среди прочих, историю Ренара-Лиса, написанную французскими стихами Жакемаром Жиле из Лилля около конца тринадцатого века, и немецкими стихами – Генрихом Алькмарским в 1498 году. Главная ее приправа – дух сатиры. Те хитрости, какими мессир Ренар обманывает своего собрата Волка, весьма забавляли наших отцов. Этот роман стал так популярен во Франции, что животное, играющее в нем главную роль и до тех пор называвшееся «гопиль» (vulpes), взяло, по имени героя истории, имя «ренара». Считают, что он немецкого происхождения, и согласно довольно правдоподобному предположению, это некий Рейнар Лотарингский, прославившийся в девятом веке своими лисьими качествами, подал это имя какому-то неизвестному баснослову Империи. Впрочем, многие труверы разрабатывали эту излюбленную тему.

Плодовитость трубадуров неистощима; труверы не хотят им уступать: они пишут столько же и в том же вкусе. Любовь – господствующий принцип их поэзии, особенно в небольших пьесах. Тем не менее, сатирический дух в ней проявляется, и часто с удивительной дерзостью: он нападает на духовенство, кардиналов, придворных и королей. «Библия Гюйо» – острый памфлет, направленный против всех классов общества, включая легистов и физиков (врачей). Генрих II, король Англии, приказал выколоть глаза некоему Луку де Лабарру, чья муза не сумела удержаться от насмешек. Но своеобразный склад воображения, присущий двенадцатому и тринадцатому векам, проявляется главным образом в романах в стихах. Это вкус к чудесному, который распространяется на всё, примешивается ко всему: к любви, к религии, к воинским подвигам; это, как сказал в своей «Истории французской литературы» (т. I, стр. 109) писатель, которого достаточно назвать, чтобы его восхвалить, господин Дезире Нисар, некая мифология Карла Великого и Артура, самой общей причиной которой стало соприкосновение с Востоком через крестовые походы и чтение переводов восточных сочинений. Это подражание, добавляет тот же писатель (стр. 110), не пошло нам на пользу; оно надолго остановило взлет французского духа, первые черты которого ярко проявляются, как и первые традиции нашего поэтического духа, в общем произведении Гийома де Лорриса и Жана де Мена.

Однако, задолго до «Романа о Розе», наш национальный язык перешагнул границы Франции. На нем говорили в Англии, Италии, Германии и даже писали. Уже в последней части двенадцатого века переводят французские романы на немецкий; французский также лежит в основе тех народных песен, что отмечают период императоров из дома Штауфенов, Фридриха Барбароссы, Генриха VI и Фридриха II. С этого периода начинается золотой век романо-рыцарской литературы в Германии. Мягкий и грациозный швабский диалект сменяет грубый франкский язык; Поэзия в нем обновляется и возрождается; но это возрождение проистекает главным образом из подражания нормандским и провансальским поэтам.

По примеру трубадуров, у которых любовь синонимична поэзии, немецких поэтов той эпохи называют миннезингерами, певцами любви. С 1150 по 1200 год число их возрастает до более трехсот. Говорили, что Генрих фон Фельдеке (ок. 1170) был первым поэтом, употребившим швабский диалект; но большая разница, замечаемая между его стилем, уже отделанным, и стилем старых немецких песен, кажется, опровергает это утверждение. Самый плодовитый, если не величайший из миннезингеров, – Вольфрам фон Эшенбах, расцветший в первые годы тринадцатого века. Он не возводил, подобно провансальцам, культ прекрасного пола до идолопоклонства; он не впадал в те экстравагантности страсти, эффект которых Хэллам шутливо приписывает восприимчивости южного темперамента; он больше идеализировал ее и, следовательно, облагородил. Ульрих фон Цацикхофен пишет своего «Ланцелота» по образцу нашего Кретьена де Труа.

Но эта эпоха – прежде всего время великих немецких эпопей, чьи сюжеты принадлежат к самой глубокой древности. Даже предполагали, что язык этих поэм заимствован у бардов первых веков. В самом деле, воспоминания о героических временах и отпечаток традиционной истории, освещенной великими фигурами Аттилы и Теодориха, встречаются в двух самых знаменитых произведениях этого рода