Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

изгнали из университетов. Не так конкретно, но еще более категорично Троцкий защищал теорию относительности Эйнштейна, однако для священного «материализма» сталинской эпохи и эта теория была ересью; она получила «реабилитацию» лишь после смерти Сталина.

В своих эссе по философии науки Троцкий, при всей его информированности, а местами и вдохновенности, все же выглядит дилетантом. Однако ничего любительского нет в его литературной критике. В те годы Троцкий был ведущим российским критиком. Его труд «Литература и революция» сильно повлиял на авторов «Красной нови», ведущего интеллектуального журнала того времени, и особенно на его редактора А. Воронского — известного троцкиста и выдающегося эссеиста. Даже сейчас, почти через сорок лет со времени ее написания, эта книга остается непревзойденной не только как обзор революционной «Бури и натиска» в русской словесности и как выданное авансом обличение того удушения, которому подвергалось художественное творчество при сталинизме, но и в более широком плане — как образец марксистской литературной критики. Для этой книги характерны глубокое понимание искусства и литературы, оригинальные находки, увлекательность и остроумие, а также — на последних страницах — сила предвидения, поднимающаяся до редких высот поэтического величия.

В литературе Троцкий тоже объявил войну иконоборческим настроениям, псевдореволюционному самомнению и высокомерию. Он требовал свободы самовыражения для любых художественных и литературных школ, по крайней мере, до тех пор, пока они не злоупотребляют ею в откровенно и безусловно контрреволюционных целях. Повторим, что иконоборческие взгляды и нетерпимость наличествовали не только среди партийцев, и даже главным образом не среди них. Еще более характерны они были для различных группировок молодых писателей и художников. Новые бунтарские школы в искусстве и литературе всходили как грибы после дождя. В нормальных обстоятельствах эти школы с их новациями и нападками на традиционные авторитеты от искусства вызывали бы любопытство и поднимали бы шум в относительно узких кругах, после чего некоторым из них удалось бы пробиться от безвестности к признанию, подобно многим их предшественниках, обходясь без размахивания политическими лозунгами. Но в сложившейся ситуации конкуренция в артистических кружках и ведущиеся там диспуты превзошли все нормальные пределы. Новые школы претендовали на колоссальную политическую значимость, объявляли себя первопроходцами революции и пытались дискредитировать старые школы как социально реакционные и художественно устаревшие.

Как мы знаем, Пролеткульт шумно требовал официального признания своей «школы мысли» и даже монополии. Авторы Пролеткульта — Либединский, Плетнев, Третьяков и другие — превратили в свою трибуну журналы «Кузница» и «Октябрь», а впоследствии основали собственное воинствующее издание «На посту». Поскольку Бухарин как редактор «Правды» и Луначарский как нарком просвещения покровительствовали Пролеткульту, потребовалось вмешательство Ленина, чтобы дать отпор его претензиям. Когда деятели Пролеткульта, встревоженные этим выговором, обратились к Троцкому в поисках протекции, он ответил, что в любом случае будет отстаивать их право свободно выражать свои взгляды, но совершенно согласен с Лениным по поводу вредоносности и бессмысленности любых лозунгов о пролетарской литературе и искусстве. Даже самые скромные штампы о «новой социалистической эпохе в искусстве» или о «новом революционном ренессансе в литературе» бессмысленны: «Искусство обнаружило — как всегда в начале большой эпохи — ужасающую беспомощность... Певчая птица поэзии, как и сова, птица мудрости, дает о себе знать только на закате солнца. Днем творятся дела, а в сумерки чувство и разум начинают отдавать себе отчет в совершенном».

Нельзя обвинять революцию в бедствиях художников. «Певчую птицу поэзии» еще хуже слышно в лагере контрреволюции. В уничтожающем обзоре эмигрантской литературы Троцкий указывает, что, хотя большинство знаменитых русских писателей уехало за границу, там они не сотворили ни единой сколько-нибудь достойной работы. Это же касается и «внутренних эмигрантов» — тех российских писателей, которые мыслили как эмигранты и чувствовали себя эмигрантами; таким авторам, как Зинаида Гиппиус, Евгений Замятин и даже Андрей Белый, похвастаться нечем51. Несмотря на их несомненный талант, эти писатели, погрузившись в закоренелый эгоцентризм, не способны отозваться на драму своего времени — в лучшем случае они находят убежище в мистицизме. Так, даже Белый, самый выдающийся из них, «всегда занят собою, рассказывает о себе, ходит вокруг себя, обсасывает себя». Гиппиус культивирует возвышенное, иномирное, мистическое и эротическое христианство, однако едва лишь «гвоздевый сапог наступил на лирический мизинчик питерской барыни», как та «немедленно же показала, какая под декадентски-мистически-эротически-христианнейшей оболочкой скрывается натуральная собственническая ведьма». (Но поскольку таланта она не потеряла, в ее «ведьминских воплях» несомненно присутствует поэзия! — Авт.) В своей привязанности к фальшивым ценностям рухнувшей социальной системы и в своем отчуждении от окружающей эпохи эти авторы казались Троцкому отталкивающими и гротескными. Он видел в них воплощение всего бесполезного, что было в старой интеллигенции. Троцкий рисует карикатуру на одного из представителей этой интеллигенции, типичного «внутреннего эмигранта»:

«Когда некий кадетский эстет, совершив большое путешествие в теплушке, потом об этом сквозь зубы рассказывал: как он, образованнейший европеец, с самыми лучшими вставными зубами и дотошным знанием балетной техники у египтян, был доведен хамской революцией до необходимости путешествовать со вшивыми мешочниками — то у вас к горлу подвинчивало чувство физического отвращения к вставным зубам, балетной эстетике, вообще ко всей этой накраденной по европейским прилавкам культурности, и возникало твердое убеждение, что самая последняя по счету вошь самого оголтелого мешочника в механике истории значительнее и, так сказать, необходимее этого насквозь прокультуренного и по всем радиусам бесплодного себялюбца».

Скопом разделавшись с «внутренними эмигрантами», далее Троцкий переходит к обсуждению более продуктивных течений в литературе. Он критикует и защищает «попутчиков», называя этим словом тех авторов, которые, не приемля коммунизм, прошли часть дороги вместе с революцией, но склонны расставаться с ней и идти своим путем. Такими были, например, имажинисты, литературная школа, главными представителями которой были Есенин и Клюев. Они привнесли в поэзию мужицкую личность и воображение — Троцкий демонстрирует, что они составляют свои цветастые и насыщенные поэтические образы точно так же, как мужик украшает свою избу. В их стихотворениях чувствуется и привлекательность, и неприязнь, которую революция внушает крестьянству. Неоднозначность отношения к революции придает их произведениям художественную напряженность и социальную значимость. Они представляют собой «советское народничество». То, что такие умонастроения нашли себе волнующее выражение, совершенно естественно в крестьянской стране — и нашли они его не только у имажинистов. Борис Пильняк, чей талант Троцкий высоко ценил, разделяет их привязанность к исконной русской первобытности, которую разрушила революция. Соответственно Пильняк «принимает» большевизм и «отрицает» коммунизм, считая первый стихийным, «характерно русским» и отчасти азиатским аспектом революции, а последний — ее современным, городским, пролетарским и в первую очередь европейским элементом. Более резко Троцкий отзывается о Мариэтте Шагинян, которая «примирилась» с революцией