Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

человеком, двойкой или тройкой должен быть закреплен эсэсовец, носящий оружие. Для начала возьмем это оружие и начнем действовать. А там кое-что и товарищи подбросят, если прежде нас освободятся из плена.

— Будет какой-нибудь общий сигнал? — спросил я.

— Сигнал для центрального лагеря будет дан из ремонтно-транспортной базы. Мы начнем действовать, как только восставшие подойдут к нашему заводу. Наша охрана состоит из трехсот человек, а мы должны подготовить человек шестьсот-восемьсот. Организацию отрядов я беру на себя. А вы выберите себе каждый по эсэсовцу и сообщите мне об этом. На сегодня — все.

Вася Сазонов, Петя и я выбрали своим «крестником» ненавистного Хуберта Кенаста, больше всего любившего разгуливать по литейному пролету, где мы таскали ведра с жидким чугуном. Возле стены в формовочном отделении мы закопали три лома.

Потекли дни, полные ожидания. Внутри у нас все так и кипело. Все ждали грядущих событий.

Миновал февраль, за ним март, а наша мечта о восстании все еще была мечтой. Некоторые приуныли, но большинство твердо верило, что сильная братская рука из центрального лагеря дотянется и до нас.

Через брешь в заборе

К началу апреля я почувствовал, что силы окончательно покидают меня. Я едва вставал с нар, едва мог вскарабкаться на них и уже не таскал тяжелые ведра с металлом.

— Если ты, саботажник, не выпрямишься на просеивании земли, отправлю в распоряжение Зорге, — пригрозил мне Хуберт Кенаст. — Полутрупы мне не нужны!

Андрей сокрушался. Он больше, чем кто-нибудь другой, знал, что значит попасть в качестве дистрофика к Зорге в центральный лагерь. Этот изувер считал, что крематорий, построенный на средства «великой Германии», не должен простаивать, что, чем меньше русских останется в лагере, тем скорее будет установлен на земле «новый порядок».

Видя, что меня ничем не спасти, Зденек затащил меня во время ночной смены за штабель пустых опок и металлическим стержнем сильно ударил по тыльной стороне ладони. Рука вспухла, побагровела. Работать я больше не мог.

Кенаст, увидев мое бессилие, сильным ударом свалил меня с ног, заарканил проволокой и оттащил в сторону. Не знаю, как я не задохнулся. Шрам от кровавого рубца на шее остался у меня на всю жизнь.

В барак меня привезли на тележке. Зденек сходил за своим другом, польским врачом, и тот, осмотрев меня, обещал кое-что сделать. Утром меня освободили от работы на три дня.

— Это все, что я могу сделать, — сказал польский врач. — Больше не приходи, не подводи ни меня, ни себя. Через три дня постарайся выйти на работу. К эсэсовскому врачу не обращайся — вылетишь в трубу в два счета.

Подметая днем пол в бараке, упираясь ночью глазами в тусклую дежурную лампочку, я с ужасом думал о приближающемся конце: выход на работу в литейный цех был равносилен гибели.

Наступило 10 февраля 1945 года. Это был третий день моего освобождения от работы. Я чувствовал — силы не возвращаются. Значит, Заксенхаузена не миновать.

Андрей, как мог, успокаивал меня.

— Нам много раз светила удача, Алекс, — говорил он. — Может быть, и сейчас сверкнет.

Он не договорил. Глухой взрыв бомбы потряс воздух. Мы вскочили и замерли. Радиорупор с запозданием возвестил: «Алярм! Люфталярм…» Мы подскочили к окну. Снова взрыв, потом третий, пятый… И вдруг — страшный треск: видимо, рухнул ненавистный литейный цех.

Перед нашими глазами взлетели в воздух щепы одного из бараков. Узники, отдыхавшие после ночной смены, с криками начали выбегать из бараков в одном белье. Они метались из стороны в сторону, ища спасения: ведь в нашем лагере не было даже примитивных укрытий от бомбардировки! Выбежали во двор и мы. На наших глазах одна из бомб пробила брешь в проволочном заборе. Часть обезумевших заключенных метнулась к спасительной дыре.

— Бежим, Андрей! Ждать нечего! — предложил я и побежал туда, куда бежали все. Меня догнал Ковшов, некоторое время мы держались вместе. Новый взрыв бросил нас на землю. Поднялся я один.

— Андрей! — закричал я и кинулся к другу.

Струйка крови текла у него изо рта и мешала говорить.

— Мне конец… Беги… Беги скорее, — едва вымолвил он и затих.

Я поцеловал друга и, собрав последние силы, бросился бежать вслед за другими.

Не многим из бежавших удалось уйти. Эсэсовцы спохватились и стали поливать нас огнем из пулеметов.

Ад кромешный! Кто корчился в муках, извиваясь на месте, кто полз назад, решив, что палачи пощадят их, кто, одержимый одной мыслью о свободе и мести, выбравшись через дыру на волю, полз дальше от фашистской каторги.

Я был в числе последних и вскоре добрался до опушки леса.

«Умру, но не вернусь обратно, — клялся я сам себе. — Лучше смерть на воле, чем с фашистским «ожерельем» на шее».

Обессилев и решив передохнуть, я замер на месте и как можно плотней прижался к земле.

Вдруг как гром среди ясного неба раздался чей-то голос:

— Вас ист лос, керл?[26]

«Ну, вот и конец», — подумал я. А когда увидел того, кто меня окликнул, я узнал в нем рабочего литейного цеха, немца заключенного Вилли. Он подхватил меня под мышки и поволок дальше.

Вилли уже успел переодеться в гражданское и выглядел вполне цивильным немцем. Как я потом узнал, он давно готовился к побегу и запасся всем необходимым. У него были складной нож, фонарик, мыло, пара теплых носков, а главное — сахар, галеты, чай.

Он мог и без меня уйти, затеряться среди беженцев, бегущих с востока. Но Вилли не бросил меня.

В течение трех суток он тащил меня на себе, делился со мной своими запасами, растирал сведенные судорогой ноги.

Нас задержали солдаты военно-воздушных сил и заперли в сарай. Для силача Вилли это не было преградой. Взломав дверь, он помог мне перебраться сперва через забор, а потом вплавь через канал.

И вот мы снова бредем по лесам, прячемся по канавам, питаясь чем попало, рискуя ежеминутно попасть в лапы гестапо. По дороге уговорились: если снова заарканят, Вилли выдаст себя за берлинского рабочего-беженца, а я за польского заключенного, выскочившего из разбитого бомбами поезда и разыскивающего сборный пункт. Эта последняя мысль пришла мне в голову потому, что я немного научился польскому языку в лагерях.

К концу третьих суток нас задержали у деревушки Зидлиц. Перекрестным допросом меня быстро разоблачили и решили снова препроводить в Заксенхаузен. На вопрос, знаю ли я Вилли, я ответил отрицательно, выдав своего друга за случайного спутника. Это решило судьбу Вилли: его отпустили.

При выходе из кабинета сельского бургомистра, полицейского кто-то