Читать книгу - "Экология страха. Лос-Анджелес и воображение катастрофы - Майк Дэвис"

ни охотничьи предания не объясняют нынешнее поведение. Как отметил Марк Палмер, исполнительный директор Фонда горных львов, после убийства Айрис Кенны: «В Куямака происходит что-то странное»637.

На самом деле, как признают ведущие исследователи кугуаров, такие как Морис Хорнокер и Пол Бейер, пумы остаются фундаментально непостижимыми животными. Серьезное научное исследование Felis concolor, основанное на длительном наблюдении за популяциями с помощью телеметрии, началось только в 1980‑х годах, и многие основные аспекты их поведения остаются неизвестными; неясно даже, например, насколько большой должна быть популяция оленей, чтобы поддерживать популяцию пум того или иного размера. Не имея таких знаний в качестве основания для исследований, невозможно предугадать реакцию пумы на изменения окружающей среды, особенно когда «качественная среда обитания пумы», как сказал мне Бейер, «претерпевает радикальные и непредсказуемые изменения, которые выходят за рамки всех исторических данных»638.

Может ли экологическая нестабильность такого масштаба привести к радикальным и необратимым изменениям в поведении животных? Это еще один жизненно важный вопрос, на который так и не ответили дебаты по Законопроекту 197. Большая часть популярной литературы о крупных плотоядных, таких как медведи, волки и большие кошки, предполагает негибкую нормативную модель адаптации, прерываемую то тут, то там вспышками «девиантного» или «проблемного» поведения. Однако это, по сути, та же эпистемология, которая на протяжении многих поколений приводила к таким катастрофическим результатам при решении социальных проблем, как преступность и делинквентность. Однако современные исследования в области если не криминологии, то этологии животных теперь охватывают «нелинейные» модели поведения, включающие элементы теории хаоса. Растет понимание того, что даже небольшие колебания окружающей среды, если они происходят на определенных «пороговых уровнях», могут иногда приводить к «поведенческим катастрофам» в популяциях животных. Заимствуя пример Стивена Будянски, автора, который больше всех сделал для популяризации антиньютоновского поворота в экологических исследованиях, можно сказать, что реакция хищников на изменение численности добычи может иногда принимать форму резкого скачка, а не постепенной корректировки.

Внезапно достигается критическая точка, за которой малейшее последующее изменение численности добычи приводит к кардинальному перелому в поведении хищника. Хищник, который был абсолютным специалистом и питался одним видом добычи, резко переходит к оппортунистическому поведению639.

Койоты представляют собой хрестоматийных «перевертышей». Они являются характерным примером многоликого, «незавершенного» вида, способного быстро менять свои привычки и рацион, чтобы использовать новые возможности или пережить неожиданные кризисы. Например, в популяции городских койотов в Гриффит-Парке Лос-Анджелеса на протяжении десятилетий наблюдалась непрерывная поведенческая импровизация. В 1960‑х годах койоты заменили свой основной рацион из диких грызунов и кроликов на экзотических птиц и млекопитающих, пойманных в старом зоопарке Лос-Анджелеса. Когда животных из зоопарка переселили в более безопасные помещения, койоты быстро научились опрокидывать мусорные баки, чтобы вытащить оттуда остатки пищи с пикника. С ростом популяции койотов увеличились смелость и радиус их поисков пищи. Разгуливая средь бела дня по тротуарам в Голливуде и вдоль озера Толука в поисках мусора, домашних питомцев и случайной подачки, наглые койоты стали неотъемлемой частью уличной жизни640.

Горные львы, сколь бы они ни были маловероятны в роли уличных пижонов, также могут быть менее консервативными и более полиморфными в своем поведении, чем предполагалось ранее. Очевидно, что их удивительная живучесть перед лицом местных и федеральных кампаний по истреблению животных говорит о присущей им адаптивности. В таком случае нападения в Дескансо и Пасадене могут быть тревожными звоночками, предупреждающими нас о том, что «критическая точка» уже достигнута. Тогда то, что мы наблюдаем, может быть не чем иным, как поведенческим квантовым скачком: появлением «нелинейных» пум, с жадностью облизывающихся на медлительных, мягких животных в спандексе.

6. Чумные суслики

Микроб – ничто, среда – все.

Пастер на смертном одре

Пумы, как и гризли, обладают харизмой дикой силы, что делает их естественными символами страха и величия. Однако мелкие, заурядные млекопитающие чапарелевого пояса – скорее переносчики, чем хищники – представляют гораздо более серьезную угрозу для жизни человека. Пунктуальные ночные посетители многих пригородных дворов – скунсы – это основные переносчики бешенства в Южной Калифорнии, а популяция оленьих хомячков, как недавно выяснилось, является носителем смертельного хантавирусного легочного синдрома, который вызвал 32 смерти и массовую панику в регионе «Четыре Угла» на Юго-Западе в 1993 году641. Блохи опоссумов ответственны за периодические вспышки мышиного тифа среди жителей предгорий хребта Сан-Габриэль, а многие жители Малибу считают, что клещи оленей, которые также кусают грызунов, в настоящий момент являются причиной эпидемии болезни Лайма в их районе, хотя чиновники системы здравоохранения более скептичны в отношении масштабов распространения инфекции642. Но самое опасное животное из всех, оно же, пожалуй, и самое очаровательное, – это вездесущие суслики, Spermophilus beecheyi. За XX век они убили во много раз больше калифорнийцев, чем все крупные хищники, вместе взятые.

Несмотря на то что их обычная пища – желуди и семена, суслики наряду с голубями, воронами и койотами превратились в прожорливых падальщиков в кемпингах, на детских площадках и местах для пикников в Южной Калифорнии. По словам одного натуралиста, они питают неумеренную любовь к «картофельным чипсам, кукурузным чипсам и сырным слойкам»643. Соответственно, они процветают благодаря переполненности местных зон отдыха в предгорьях в выходные и праздничные дни. В отличие от своих дальних родственников – крыс – суслики неудержимо привлекают людей, особенно маленьких детей, и эта постоянная близость создает бесчисленные возможности для передачи смертоносных бацилл, засевших в брюшках их блох. Калифорнийский суслик – один из самых крупных биологических резервуаров бубонной чумы, «черной смерти»644.

Подобно первому огоньку в топке, бактерия чумы, Yersinia pestis, тихо тлеет в популяции сусликов, ожидая подходящих условий окружающей среды, чтобы внезапно вспыхнуть и разгореться. Особый штамм чумы, переносимый сусликами, вероятно, зародился в Китае во второй половине XIX века и в течение сорока лет распространялся по всему миру, убив более 13 миллионов человек в 52 странах. Затем она ушла в спящий режим, став эпизоотией, переносимой блохами и грызунами, и в Западном полушарии ограничивается американским Западом (особенно Южной Калифорнией и регионом «Четыре Угла»), Андами (где она также может передаваться человеческими блохами) и северо-востоком Бразилии. Если большинство жителей Южной Калифорнии не обращают внимания на сохраняющуюся и сегодня опасность чумы в парках и на детских площадках, то отчасти это объясняется тем, что они не знают об эпидемиях чумы, которые вызывали столько политических споров и расовых потрясений в Сан-Франциско, Окленде и Лос-Анджелесе в начале XX века.

Можно кратко изложить историю этой так называемой третьей пандемии чумы. Официально пандемия – это смертоносная эпидемия, продолжительная по времени (вплоть до столетий) и имеющая континентальный или глобальный масштаб. Первой зафиксированной пандемией стала «Юстинианова чума», которая вдвое сократила население средиземноморского мира в течение апокалиптической второй половины VI века. Прокопий Кесарийский охарактеризовал ее как «мор, из‑за которого весь человеческий род был близок к уничтожению». Второй пандемией стала «Черная смерть» XIV века, которую один французский историк назвал «биологическим эквивалентом ядерной войны». В Западной Европе она унесла более четверти населения и периодически вспыхивала на протяжении более чем трехсот лет645.

Третья пандемия зародилась в конце 1860‑х годов в охваченной войной южной китайской провинции Юньнань, недалеко от бирманской границы. Зараженные популяции грызунов были разнесены в результате беспорядочных перемещений армий и беженцев. К 1894 году только в Кантоне чума убила 180 000 человек и закрепилась в порту Гонконга. Чумные крысы, затаившиеся в грузовых трюмах, распространили пандемию по всем основным судоходным путям646. Последовавшие за этим