Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

Психические навыки, переходившие из поколения в поколение и по сей день насыщающие всю атмосферу, искоренять нелегко, а мы ведь часто рванемся вперед, надорвемся, махнем рукой и оставляем все по-старому... и это не только в отсталых массах, но нередко и среди передовиков, а встречается иной раз и у очень «ответственных». Нельзя ведь отрицать того, что старая отечественная фразеология развита у нас и ныне, на шестом году после Октября, и притом даже на так называемых «верхах»... Жизнь наша крайне противоречива в хозяйственной своей основе и в культурных своих формах».

В этой борьбе с живучим и никак не желающим исчезать традиционным образом жизни, корни которого уходили в крепостничество, Троцкому пришлось потерпеть такое же жестокое поражение, как и в политической области. Однако он выказал глубокую историческую проницательность, выявив природу тех сил, над которыми ему не удалось взять верх. «Двум потокам российской брани» предстояло слиться в сталинизме и наложить свой «омерзительный узор» на саму революцию. Пятнадцать лет спустя, во время «больших чисток», два эти течения превратились в потоп: тогда генеральный прокурор мог называть подсудимых, занимавших важнейшие должности в государстве и в партии, «отродьями быка и свиньи», а самые высокопоставленные чиновники во время многословных тирад взвинчивали себя до выкриков «Пристрелить бешеных собак!». Площадная брань из залов суда расходилась по заводам, колхозам, редакциям и университетским аудиториям, на несколько лет своим гамом оглушив всю Россию, словно столетия ругани сжались до размеров мгновения, нашли свое воплощение в сталинизме и хлынули в мир.

Октябрьская революция послужила свежим импульсом для культурной жизни, но одновременно полностью перевернула эту жизнь и создала для нее огромные трудности. Такими были бы последствия любой революции, даже в самых благоприятных обстоятельствах, даже когда на ее стороне выступают образованные элементы нации, но этот эффект чрезвычайно усилился из-за того, что главной движущей силой революции в данном случае являлся притесненный, неимущий и поневоле необразованный класс. Правда, вожди большевиков происходили из интеллигенции, а некоторые из них получили всестороннее и глубокое образование. Но таких была лишь горстка. «Кадры» состояли в основном из рабочих, занимавшихся самообразованием, а также из полуобразованных людей мелкобуржуазного происхождения. В партии они обучались политике, организационным навыкам, а иногда — широкой марксистской философии. Но их подход к вопросам культуры чаще, чем хотелось бы, лишь демонстрировал, что слабая образованность порой опаснее, чем полное невежество.

Большая часть интеллигенции встретила Октябрьскую революцию враждебно. Некоторые погибли на Гражданской войне, большинство эмигрировало. Из тех, кто выжил и остался в России, многие пошли на службу к новому режиму в качестве «специалистов». Совсем немногие превратились в горячих приверженцев революции и прикладывали все усилия, чтобы поднять культурный уровень нации. Но большинство представителей интеллигенции либо слишком закоснело в консервативном мировоззрении, либо было слишком запугано, слишком посредственно и угодливо, чтобы оказывать заметное и плодотворное интеллектуальное влияние. На них пагубно действовала необходимость подчиняться самообразованным или полуобразованным комиссарам. С другой стороны, комиссарам зачастую не хватало уверенности в себе, они страдали подозрительностью и были склонны скрывать свою нерешительность за грубостью и громогласностью. Кроме того, они были фанатично убеждены в справедливости своего дела и уверены, что нашли в марксизме, который в силу естественных причин также знали лишь поверхностно, ключ к решению всех проблем общества, включая науку и искусство. Тем сильнее интеллигенция убеждалась в характерной для них предубежденности и проникалась высокомерным убеждением, что марксизм не может ее ничему научить и что марксистское мировоззрение — не более чем «мешанина полу-испеченных полу истин». Таким образом углублялась пропасть между ней и новым правящим слоем.

Троцкий, подобно Ленину, Бухарину, Луначарскому, Красину и некоторым другим, прилагал все силы к тому, чтобы перекинуть через этот мост пропасть. Он умолял комиссаров и партсекретарей относиться к интеллигенции внимательно и уважительно и призывал интеллигенцию проявить больше понимания к потребностям эпохи и к марксизму. Эти призывы возымели некоторый эффект, но пропасть никуда не делась, хотя и сузилась. Затем она снова начала расширяться. Когда партийная иерархия стала освобождаться от любых видов общественного контроля и приобрела привычку к неограниченной власти, она все сильнее и сильнее склонялась к диктату над ученым, литератором и художником. Кроме того, у нее начали развиваться собственные амбиции и готовность поощрять «культурные» чаяния, льстившие ее тщеславию выскочек и в то же время внешне обладавшие таким достоинством, как революционные новации. Были изобретены лозунги «пролетарская культура», «пролетарское искусство» и «пролетарская литература», вскоре получившие такую же популярность, какую несколько раньше в армии приобрел лозунг «пролетарская стратегическая доктрина».

Троцкий видел свою задачу в том, чтобы обуздать нетерпимость и продемонстрировать пустоту лозунгов о пролетарской культуре и искусстве. Это было нелегко. Идея пролетарской культуры пришлась по душе некоторым большевистским интеллектуалам, а также молодым рабочим, которым революция привила страсть к образованию, но одновременно разбудила в них иконоборческие инстинкты. И все это происходило на фоне анархической враждебности крестьянства ко всему, связанному с помещичьим образом жизни, включая ее «культурные ценности». (Поджигая имение помещика, мужик обычно оставлял в огне библиотеку и картины, видя в них лишь часть барского имущества.) Теоретизирующие большевики нашли объяснение этим иконоборческим настроениям в псевдомарксистском отрицании старой «классовой культуры», которую следует ликвидировать. Пролеткульт провозгласил приход пролетарской науки и искусства. Доктринеры из числа пролеткультовцев достаточно убедительно указывали, что в истории цивилизации уже были феодальная и буржуазная эпохи, а теперь пролетарская диктатура должна создать собственную культуру, пронизанную марксистским классовым сознанием, воинствующим интернационализмом, материализмом, атеизмом и т. д. Некоторые утверждали, что марксизм сам по себе уже представляет собой эту новую куль-туру. Авторы и сторонники таких взглядов старались заручиться поддержкой партии и даже превратить их в руководящие принципы политики в области образования.

Как Ленин, так и Троцкий не одобряли теорию Пролеткульта. Однако Ленин ограничился несколькими краткими и резкими заявлениями и уступил место Троцкому, которому эта тема была более близка. Вскоре мы увидим, какие аргументы Троцкий выдвигал против Пролеткульта. Но «претензии» Пролеткульта представляли собой лишь самое крайнее выражение тенденции, распространившейся уже далеко за пределами пролеткультовских кружков, особенно среди партийцев, отвечавших за вопросы образования и культуры, — тенденции решать эти вопросы в приказном порядке, объявлять свое слово законом, после чего угрозами заставлять себе подчиняться всех чересчур образованных, чересчур интеллигентных и чересчур независимо мыслящих. Именно с такими умонастроениями, из которых со временем вырастет культурная политика сталинизма, неустанно борется Троцкий: «Государство есть организация принуждения, — говорит он в обращении к культурным работникам, — и у марксистов, стоящих у власти, может быть искушение и в культурно-просветительной работе среди трудящихся упростить свою работу по способу: «вот