Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

месяцев его хорошо кормили: давали куриный бульон, вкусные пирожки, взбитые с сахаром сливки. Но при этом все время меняли состав инъекций (уколов): то введут под кожу что-то бурое, то серое, то совсем светлое.

— У меня давно уже ничего не болит, — говорил Миша, — просил отпустить — не отпускают. Видно, так и придется здесь подохнуть!

Так оно и случилось. Вскоре Алексей Иванович рассказал, что Миронов умер от очередного фашистского опыта.

Я очень привязался к одному из больных — чеху Ненаделю. В задушевных беседах он часто расспрашивал о русских рабочих, их взаимоотношениях с администрацией заводов и фабрик, о положении профсоюзов в СССР.

— Ты почему такой мрачный? — спросил у меня однажды Ненадель. — Неужели не ясно, что вопрос войны решен в нашу пользу?

— В этом нет никаких сомнений, — ответил я, — но после войны нужно иметь много людей, чтобы залечить раны… А наши мрут, как мухи.

Чехи и до этого помогали нам продуктами, делясь всем, что присылали родные и Красный Крест. Но после разговора с Ненаделем помощь усилилась. Чехи вручали продукты мне, а я передавал их нашим больным. Все шло хорошо, пока меня на месте преступления — я передавал кусок сыру больному, — не застал врач-садист Вильгельм Лёнсдорф. Он швырнул мне сыр в лицо и завопил:

— Как попала сюда эта красная свинья? Вон отсюда! На «Клинкерверке»!

На кирпичный завод я попал в январе 1945 года. О нем ходила недобрая слава. Комендант его, тридцатилетний обер-садист Генрих Фреземан, внешне был похож больше на крестьянского парня, чем на эсэсовского офицера. Мы нередко видели его в расстегнутом мундире, удивленно, с раскрытым ртом наблюдавшим за происходящим вокруг. Но это была такая же, как все эсэсовцы, гиена.

Он создал на вверенном ему участке такие адские условия труда и быта заключенных, что там ежедневно умирало не меньше пятнадцати человек.

— Арестанты должны выдерживать у нас не больше трех месяцев, — инструктировал он своих подчиненных. — Их содержание обходится Великой Германии не так-то дешево!

— Прощай, Алекс, — сказал мне перед отправкой Стефан, — из «Клинкера» живыми не возвращаются. Поэтому я не буду врать и говорить тебе «до свидания». Сохранить жизнь там можно, только совершив побег. А убежать оттуда невозможно.

От Стефана я узнал, что в одном из длинных залов кирпичного завода был наспех оборудован литейный цех. Союзная авиация к тому времени разбомбила многие военные заводы Германии, и фашисты вынуждены были приспосабливать случайные помещения для нужд войны.

Недоброе предчувствие овладело мной, когда я вступил на небольшой двор, оцепленный колючей проволокой. Повсюду висели таблички с изображением черепа и надписями: «Опасно для жизни».

В первый же день я разыскал Андрея Ковшова и бросился обнимать его, как родного отца. Он сильно сдал с тех пор, когда мы виделись в последний раз. Металлическая пыль черными ниточками въелась в его осунувшееся лицо.

Обрадовался и встрече с Васей Сазоновым, с которым судьба свела меня еще в белостокском лагере.

— Это хорошо, что вы знаете друг друга, — сказал Андрей, — тебе легче будет понять, как нужно себя здесь вести.

Вечером того же дня Андрей познакомил меня со, своими друзьями — политруком Александром Миленьким, чехом учителем из-под Братиславы Зденеком и французским рабочим из города Марселя Шарлем.

— Всех новичков ставят в мою бригаду разливать металл, — сказал Андрей. — Чтобы скорее освоиться с работой, я включу тебя в тройку с Васей Сазоновым и Петей из-под Киева. Они расскажут, как разливать чугун. Только будь осторожен. Кругом жесткий контроль. Дубинка мастера Хуберта Кенаста гуляет по спинам без устали. Не проходит и дня, чтобы он не отправил к праотцам троих-четверых. Другие эсэсовские сволочи ежедневно укладывают пять-шесть человек, да еще пять-десять умирают сами, от истощения. Поэтому надо беречься и беречься.

На следующий день я увидел страшную картину, царившую в литейном цехе. В одном конце зала стояли две вагранки. Расплавленный металл выливался из ковша в восьмипудовые ведра. На специальных носилках-рогатках тройка заключенных доставляла его к местам разливки. Литейный цех поставлял гитлеровской армии кожухи для гранат. В цехе не было никакой механизации, зато стояли облака мутно-землистой пыли, невероятная духота, одурманивающий, едкий, запах; и ко всему этому — побои, которые не прекращались ни на минуту.

Погибнуть здесь можно было очень просто, тем более что труд русских узников контролировался с особым пристрастием. И гибли они чаще других.

Трудно, очень трудно приходилось нам в «Клинкерверке». Но мы не сдавались.

Учитывая тяжелые условия труда, сами эсэсовцы считали допустимым 5–6 процентов брака. Мы, пленные, с этим не соглашались и доводили брак до 20–25 процентов.

Ручной труд, частая сменяемость рабочих, которые не успевали овладевать навыками литейщиков, помогали нам скрывать следы своих диверсий.

В отделении, где работал Шарль, отливали кожухи. Кожухи эти были особые: с одной стороны стенки у них получались тонкие, с другой — толстые. В результате все они шли в брак, а гитлеровские войска не получали гранат.

В плавильном отделении особенно старались насчет процента. Горсть сверхплановых ферросплавов, незаметно брошенная в печь вагранки, портила всю плавку. Губила металл и недостача ферросплавов, которые заключенные ухитрялись прятать в карманах, когда составлялась шихта.

А инструкция Фреземана, чтобы на литейной каторге заключенный больше трех месяцев не выдерживал, исполнялась. Смерть косила наши ряды. Чувствовал и я, что сдаю не по дням, а по часам.

В конце февраля Андрей Ковшов назначил очередную «прогулку». Так назывались наши конспиративные встречи после рабочего дня.

— В «большом» лагере начали заметать следы, — сообщил Андрей. — Вчера из Заксенхаузена вывезли десять тонн человеческого пепла и выбросили в канал. Раньше, сами знаете, бароны использовали его для удобрений. Теперь, видно, не до этого.

— Ты расскажи лучше, как наши там действуют, — сказал Владимир Саенко, зная, что Андрей только возвратился из центрального лазарета, куда ему разрешили съездить на сутки, чтобы показать окулисту поврежденный глаз.

— Обстановка накалена, — начал Андрей. — После февральского расстрела наших товарищей она обострилась до крайности. Многие, особенно из молодежи, начинают терять выдержку и готовы ринуться в бой, не глядя ни на что. Умные и осторожные люди, назвать фамилии, сами понимаете, я не могу, сдерживают их, но взрыв может возникнуть стихийно. Подполье имеет кое-какое оружие, есть план восстания. Осуществится ли он и когда, сейчас сказать никто не может. Но если восстание начнется, то и мы должны быть готовы к нему.

— А что мы должны делать? — спросил кто-то.

— Готовиться. Хорошо спрятанный камень или лом, остро наточенный напильник, здоровый кулак — все может пойти в дело в нужный момент. Но этого мало. За каждым