Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

небольшое собрание. На нем присутствовали староста Эрих, кюхеншеф Вальтер, Трофимов, блоковый Марьян, я и двое новичков, принесших «привет от Пауля», — электросварщик подполковник Михаил Ковалев и рабочий кухни старший лейтенант из Брянска Петр Громов. Дозорным на дворе стоял молодой парень Леня Петренко.

Стефан зачитал сообщение и показал снимок из газеты «Фёлькишер беобахтер», где была показана разрушенная после покушения на фюрера гитлеровская канцелярия. Газету вырывали из рук друг у друга.

— Как жаль, сорвалось! — вздыхал почти каждый.

Эрих сообщил, что, по данным прибывшего из Заксенхаузена польского заключенного Вацлава, в «большом» лагере свирепствует гестаповская комиссия, хватающая всякого, на кого падет хоть малейшее подозрение.

«Не завалился бы там мой Андрей», — подумал я о Ковшове. Собрание решило конспирацию усилить, но борьбу продолжать.

Вскоре до нас дошли потрясшие всех известия. 11 октября 1944 года по приговору зондеркомиссии в Заксенхаузене были расстреляны 24 немецких и 3 французских коммуниста. Стефан на время запретил всякие, даже законспирированные, выступления. Всем членам подполья было поручено провести в кругу доверенных лиц траурные беседы о павших борцах — Эрнсте Шнеллере, Матиасе Тезене, Густле Зандтнере и других.

Фронт всё ближе и ближе придвигался к границам Германии. Строительство завода было прекращено, часть заключенных перебросили на ремонт танков в механический цех.

Меня поставили учеником электросварщика к Михаилу Ковалеву. Нам было поручено сваривать оборванные траки гусениц. Под его руководством я быстро освоил работу. Научился так сваривать швы, что внутри оставались пустоты, хотя внешне все было в порядке. В бою, при сильной нагрузке, они должны были неминуемо порваться и выйти из строя. Это был тонкий, но весьма опасный военный саботаж: в случае провала он грозил виновному смертью.

Для маскировки Михаил некоторые траки сваривал добротно, так же учил делать и меня.

Мастер Дункель, маленький, тщедушный старичок, с нацистским значком на лацкане пиджака, все время вертелся в нашем цехе, попыхивая вонючей трубкой. Он как бы не замечал нас с Михаилом, но однажды неожиданно подскочил и приказал Ковалеву ударить по гусенице. Михаил взмахнул кувалдой. Гусеница не поддалась удару. Михаил знал, по какому звену бить. В награду за «хорошую сварку» старик подарил нам с Ковалевым по сигарете. Михаил сиял: здорово провели старика.

Обрадованный удачей, Михаил увеличил число пустотных швов в гусеницах, и это его погубило. Не прошло и трех дней, как Дункель снова приказал испытать сваренную гусеницу. Михаил разложил змееобразную ленту и ударил там, где ему было нужно. Гусеница выдержала удар.

— Хир, нох айнмаль[25], — показал Дункель на другое место. Михаил ударил, и гусеница развалилась. Я замер от ужаса.

— Идем со мной, — спокойно сказал мастер. — И ты тоже, — кивнул он головой в мою сторону.

— А он-то здесь при чем? — спокойно, скрывая волнение, сказал Ковалев. — Он всего-навсего ученик. Если кто и виноват, то только я один.

— Ну, черт с ним! — согласился старик. Посмотрим, что скажет старший инженер.

Я бросился к своему старшему другу.

— Что же будет, Михаил? — взволнованно зашептал я. Что будет?

— Кажется, моя песенка спета, — ответил подполковник, — но ты держись до конца. Если потянут, вали все на меня. Через Трофимова разыщи мой адрес и, если выживешь, расскажи родным, как я умер.

Ни на работу, ни в барак Михаил не вернулся. Его всего истерзанного, без сознания, в тот же день увезли в «большой» лагерь. Никто не мог с ним даже проститься. Три дня я ждал расправы и над собой, но обошлось.

Вскоре наступление Советской Армии заставило немцев начать демонтаж оборудования в цехах завода. Подпольщики получили приказ, переданный нам Эрихом: «Оборудование выводить из строя всеми способами, всеми средствами». И мы стали действовать: то станину сломаем, снимая станок с фундамента, то забудем смазать маслом трущиеся части машин, да так без смазки и обернем их пергаментом, а однажды, нарочито усердствуя на глазах у охранников, «нечаянно» повредили трансформатор, из него вытекло дефицитное трансформаторное масло.

Мне недолго пришлось работать на демонтаже: я заболел и попал в приемное отделение лазарета «большого» лагеря.

«Сверхплановые» ферросплавы

— Дизентерия — бросил русскому заключенному санитару врач-эсэсовец. — В дизентерийный блок!

Кто попадал сюда, тот мог считать свою песню спетой. Здесь не лечили, а равнодушно смотрели на то, как в грязи, нечистотах умирают заключенные. Сюда никто, кроме могильщиков, не заглядывал. Они приносили пищу живым и уносили мертвых, а подчас и живых, находившихся в глубоком забытьи. А дальше путь был — в крематорий.

Я уже не чаял вырваться из этого своеобразного морга. Но вот в барак, зажав нос бинтом, неожиданно зашел санитар Алексей Иванович. Пристально всматриваясь в мое лицо, он заговорил:

— Постой, постой парень… А не встречались ли мы с тобой в Фюрстенберге, в лагере «3-Б»? Ведь это тебя упекли сюда за убийство полицейских в Гугенштейне?

— В Фюрстенберге? Встречались, конечно, встречались! — радостно ответил я, весьма смутно припоминая черты лица собеседника.

Мы разговорились, нашли общих знакомых, и этого было достаточно, чтобы Алексей Иванович сказал:

— Надо что-нибудь для тебя сделать, парень. Я похлопочу.

На следующий день под предлогом каких-то исследований меня перевели в одно из «нормальных» отделений лазарета.

С помощью русских врачей Николая Шеклакова и Николая Варначева через месяц я встал на ноги. Мало того, русские патриоты врачи пристроили меня в лазарете санитаром. Я стирал бинты и халаты, ухаживал за больными, убирал помещения. Эта работа позволяла выходить из лазарета в лагерь, где мне хотелось повидаться со старыми друзьями и в первую очередь с Андреем Ковшовым. Мой старый знакомый Стефан рассказал, что его отправили в литейный цех на «Клинкерверке».

Смертность в лазарете была чрезвычайная. Русские и чешские врачи делали все, чтобы спасти людей. Но их усилий было недостаточно. Не хватало лекарств, перевязочного материала, а главное — питания, такого, чтобы можно было поднять людей на ноги.

— Идем, я тебе кое-что покажу, — сказал мне однажды Алексей Иванович, держа в руках мусорное ведро и метлу.

Мы пошли и вскоре попали в одно из «специальных» отделений лазарета.

Идеальная чистота. Белоснежные постели. Крашеные тумбочки. Светлые шелковые занавески. Все это поражало и удивляло.

— Что это, почему здесь так чисто? — спросил я у своего провожатого.

— Поживёшь — узнаешь, — уклончиво ответил он.

Потом не выдержал и рассказал мне о страшной судьбе больных «чистого» отделения. Все они были «подопытными»; на них практиковались фашистские врачи-изверги. Тут я увидел на одной из коек Мишу Миронова, знакомого по лагерю в Гугенштейне. Здоровяк, он сейчас был похож на покойника. Миронов страдал желудочной болезнью и попал в эту ужасную «лабораторию». На протяжении трех