Читать книгу - "Моей дочери трудно. Как помочь девочке-подростку пережить переходный возраст - Донна Джексон Наказава"

чувствовала себя точь-в-точь как в восьмом классе, видя, как все остальные девочки собираются на вечеринку, на которую меня не пригласили. Я чувствовала себя чрезвычайно одинокой.

Анна знала: она становилась жертвой прежних тревог.

– Я чувствовала себя напуганной и недостойной. Поэтому всякий раз при появлении у меня негативных мыслей о себе я добавляла в конце каждой из них: «в COVID», чтобы напоминать себе, что это только определенный период времени и он пройдет. Этому приему меня научила психотерапевт. Она помогла мне научиться находиться в пространстве негативного опыта и в то же время применять полученные уроки и навыки, чтобы чувствовать себя в безопасности. Приятная штука в том, что я использую эти приемы независимо от того, какая стрессовая ситуация возникает в моей жизни. – Анна задумывается, прежде чем продолжить. – Жаль, что я так долго сопротивлялась терапии. Мне потребовались годы, чтобы посвятить себя этому, и теперь работа с психотерапевтом – мой любимый момент за всю неделю. Тревожно, что мы недостаточно хорошо справляемся с дестигматизацией и возведением в норму обращения за помощью вне зависимости от степени тяжести симптомов у молодых людей. Даже если ваши проблемы кажутся небольшими, они требуют работы над ними.

Джулия Абернати оценивает роль терапии в своей собственной истории похожим образом.

– Думаю, большей частью моего успеха в том, как далеко я продвинулась, я обязана терапии, – говорит она. – Почти все подростковые годы я полагала, будто смогу восполнить свою неуверенность за счет людей, которым я вроде бы нравилась. Причина заключалась в том, что я стала видеть себя такой, какой меня видели мужчины: в качестве объекта, «другой», не себя или той, кем я на самом деле была. После того как меня изнасиловали и никто по-настоящему не вмешался, чтобы помочь или успокоить меня, – знаю, это не совсем честно, ведь я даже не рассказала родителям о случившемся, – и я почувствовала себя брошенной всеми, я постепенно начала понимать, что никто не спасет меня от самой себя и моей боли. Никто не мог сделать этого вместо меня.

Джулия признается: сперва встречи с психотерапевтом давались тяжело.

– Конечно, я отчаянно нуждалась в помощи. Но открываться было трудно. Когда мне нечего было сказать, мой психотерапевт не теряла спокойствия, и мы просто перебрасывали мяч туда-сюда. Однажды мы провели так целую сессию. Я боялась, что она будет меня осуждать, как мои родители, но она никогда этого не делала. Даже если я говорила: «О, я совершила нечто плохое» – и рассказывала ей об этом, она не осуждала меня. Я с трудом пыталась избавиться от ощущения «О, я такая жалкая», а психотерапевт заставляла меня чувствовать, что я не была жалкой. Она считала меня очень умной, и такое восприятие меня было приятно для разнообразия. Также психотерапевт сформировала чувство, что моя личность не создавалась моими оценками или тем, с кем я спала, – она помогла мне увидеть: я являлась гораздо большим, нежели вагина и мозг.

Еще специалист помогла Джулии защищать саму себя.

– Я рассказывала о чем-то сказанном либо сделанном предполагаемой подругой и говорила ей, что чувствовала себя плохо, поскольку не знала, как поступить с этим. И она отвечала: «Почему ты чувствуешь себя плохо, Джулия? Ее слова ужасны! Похоже, она ужасный друг!» Она помогла мне понять: быть верной – не значит оставаться рядом, когда кто-то плохо относится к себе, или принимать боль, которую кто-то выплескивает на тебя. Я начала осознавать, что мне не нужно было постоянно иметь подругу рядом либо встречаться с парнем; что обедать в одиночестве в столовой или проводить субботний вечер дома за прослушиванием музыки или программированием ради удовольствия – это нормально. – Джулия звонко смеется. – Теперь, вспоминая об этом, я вижу: она точно была еще одним женским аватаром в моей жизни. Сейчас, когда меня захлестывают чувства, я могу мысленно представить ее лицо, и этот небольшой момент связи с ней в моей голове становится очень заземляющим. Я все еще хожу к тому психотерапевту и общаюсь с ней, когда бываю дома, и она держит связь с моим специалистом в колледже, что действительно полезно. Она реально, реально хороша в том, что делает. Терапия с ней стала одним из самых позитивных опытов в моей жизни170.

– Я знала, что нуждалась в дополнительной помощи, – вспоминает Делейси Грин о периоде после возвращения из колледжа. – Терапия открыла мне дверь для понимания всего произошедшего со мной и связывания этого воедино. А еще это очень помогло моему творчеству.

Недавно Джордж Славич из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе провел метаанализ 56 исследований и выяснил: психотерапия стабильно ассоциируется с улучшениями иммунного здоровья171. У пациентов, которым рандомно назначали сессии психотерапии, наблюдалось снижение уровней воспаления, причем данный эффект сохранялся вплоть до шести месяцев после завершения лечения. Как подтверждают другие исследования, терапия меняет экспрессию генов, приводя к большей способности успокаивать мозг и себя172.

– В ответ на психотерапию происходят кое-какие изменения, – обнаружила Рэйчел Йехуда. – И это вполне логично, потому что если мы определяем, что средовые обстоятельства вызывают один род изменений, то другие средовые обстоятельства могут вызывать иной род изменений173.

Все это призывает вас транслировать своей дочери, что в вашей семье нет предрассудков, связанных с поиском терапии, и что вы рассматриваете ее как полезный и эффективный инструмент для развития способности справляться со стрессорами – не просто как последний вариант или то, к чему вы прибегаете лишь при наличии у вас тяжелого психиатрического диагноза. Если вы посещаете психотерапевта, то можете рассказать дочери, как полезна терапия для преодоления состояния подавленности. Или если поднимается тема получения терапии членом семьи либо друзьями, следите за тем, чтобы вы не стигматизировали человека («Интересно, что с ним не так?»), а посылали позитивное сообщение («Как хорошо, что ты заботишься о своем психологическом состоянии!»).

Данные открытия также подчеркивают потребность в большей доступности терапии как в превентивной мере. В нашем обществе все еще принято ждать, пока у молодых людей появятся серьезные симптомы проблем с психическим здоровьем, прежде чем начать действовать, а не вмешиваться, когда их трудности относительно незначительны. Хотя средний возраст развития симптомов ментальных расстройств приходится на 14,5 года – а самый распространенный возраст развития первых симптомов тревожных расстройств еще более ранний, 5,5 года, – мы слишком часто ждем, пока дети и подростки рухнут, и рухнут сокрушительно тяжело, прежде чем предложить им нужную помощь и поддержку извне174. (Представьте, если бы мы ждали развития у людей сердечных приступов, чтобы обратить внимание на состояние здоровья сердца и холестерин.)

Как