Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

Эрих строго-настрого потребовал от нас, чтобы спасительные гешенки получали только самые слабые. О, как трудно было нам с Трофимовым устоять против жадных, блестящих глаз и дрожащих рук, когда раздавались ничтожные порции роте гешенков.

Найдено было средство и от побоев — сигареты, зарезервированные Эрихом для преподношения конвоирам. Десяток сигарет делал их мягкими, и они били заключенных лишь для видимости. Другая часть сигарет шла в кабинет Крампфа, чтобы он охотнее подписывал всякие акты на износ.

Эсэсовцы спешили с постройкой завода, и в лагерь пригнали новую партию хефтлингов. В бараках стало вдвое теснее.

Зингер зверствовал, как никогда. Он расхаживал по стройке с огромным догом. По короткому сигналу «Аб!» собака валила «лентяя» на землю и рвала его одежду, лицо, тело, как самый заправский гестаповский палач.

Но вот в команду, где я работал, приехал новый форарбайтер немец политзаключенный Франц. В первые же дни Леонид Трофимов сообщил мне, что он тоже привез «привет от Пауля».

Франц с вечера обходил всех заключенных, одних по состоянию здоровья посылал в лазарет, других с утра ставил на менее тяжелые работы, третьих утешал, что и их участь скоро будет облегчена.

Однажды нашу команду поставили на разгрузку вагонов с цементом. За простой вагонов полагался штраф, и эсэсовцы не жалели плетей, заставляя заключенных переносить грузы только бегом. И мы с мешками на плечах бежали к складу только с одной мыслью: как бы не упасть! Лежачего эсэсовцы могли засечь насмерть.

Вдруг у меня закружилась голова, и я упал. Плеть рыжего Зингера обжигала меня, а я, не имея сил встать, все глубже и глубже погружался в забытье. Только резкая боль в ногах вернула сознание. Я на минуту очнулся и увидел над собой ощетинившуюся клыками морду дога. Не знаю, чем бы все это кончилось, как вдруг дог неожиданно взвыл и замертво рухнул мне на грудь. Камень, размозживший ему голову, рассек мне подбородок. Я снова впал в забытье и очнулся в лазарете, где оказался под наблюдением врача Александра Антонова.

Помню, вошел Франц, осмотрел мой распухший кадык и сказал:

— Ты уж прости, что пришлось разукрасить и тебя, друг… На вот, возьми это. Эрих послал тебе маргарину.

Оказалось, собаку уложил сам Франц. Он рисковал жизнью, и только случайность спасла его. Эсэсовцы не нашли виновного и жестоко избили всех, кто работал на разгрузке цемента.

Когда я почувствовал себя немного лучше, ко мне зашел Эрих. Из-за пазухи он вынул три немецкие газеты и заявил:

— Безработных, Алекс, у нас не должно быть. Вот тебе газета и немецко-русский словарь. Переведи подчеркнутые красным сводки и передай их Антонову. Он размножит. Сегодня тебя переместят к нему в каморку.

Так я превратился в «бюро переводов».

Чтобы сохранить подольше это «бюро», Эрих потребовал от Александра Антонова:

— Что хочешь придумывай, но Алекс должен «погостить» у тебя подольше.

Александр всячески оттягивал мое выздоровление. Но как-то в лазарет заглянул сам Судорога. Увидев меня в каморке врача, он дико заорал, сорвал одеяло. Я инстинктивно вскочил перед «начальством» и этим выдал себя и Антонова. Лебе побелел:

— Вон отсюда! А ты, — дал он пощечину Антонову, — пойдешь копать землю, если замечу эти штучки еще раз!

Судорога распорядился отправить меня на самую изнурительную работу — разгрузку железнодорожных платформ с гравием, песком и цементом. Одни вагонетки с грузом подавались к бетономешалке, а другие, наполненные бетонной массой, скатывались вниз по крутому бремсбергу. Здесь их подхватывали заключенные и развозили по строительству.

В то время «великой Германии» хватало даровой рабочей силы. Поэтому при бетономешалке даже не сочли нужным поставить лебедку, и заключенные вручную гоняли вагонетки наверх. Это был нечеловеческий труд. Истощенные люди падали от изнеможения…

Мастер бетонных работ Эрвин Беккер знал, что подъем тележек — самое «узкое» место. Он наблюдал за этой работой лично, никому не передоверяя, и, конечно, все время пускал в ход сапоги и резиновую дубинку — гумму. Целый день он шипел на бремсберге:

— Я научу вас, собачье охвостье, понимать, что только тот умеет хорошо работать, кто выполняет работы быстро!

Изувеченных узников то и дело доставляли в лазарет, если они не умирали по дороге.

— Так все наши передохнут, — говорил Эриху наш бригадир капитан Владимир Саенко, в прошлом киевский рабочий. — Надо убрать Беккера!

— Это невозможно, — отвечал тот. — Пусть Франц поговорит с ним.

Переговоры ничего не дали. Саенко решил сам расправиться с палачом.

В его бригаде работал худенький чахоточный парень Сережа. Тихий, молчаливый. Мы о нем только и знали, что он из Курска. Так и звали — Сережа Курский.

Однажды при подъеме вагонетки Сережа закашлял кровью и упал. Подбежал Беккер. На лицо и тощую грудь юноши посыпались удары сапога и дубинки. Сережа пересилил себя и, шатаясь, снова толкнул вагонетку.

Наверху, возле бетономешалки, он едва перевел дыхание и сказал Беккеру:

— Надо бы рельсы поправить. Не идут вагонетки.

— Рельсы? — зашипел Беккер. — Если не врешь, быдло, веди, показывай.

Как только Беккер устремился вниз по бремсбергу, Сережа бросил бумажный комочек Саенко. В записочке было сказано: «Если будет лупить, спусти вагонетку».

Не обнаружив повреждений, палач-мастер стал жестоко избивать Сережу.

— Берегись! — закричал сверху Саенко, спуская вагонетку с бетоном.

Беккер оставил Сережу и отскочил от рельсов. Серёжа стал позади мастера. Тележка приближалась. Вот она совсем близко. Раз! И Сережа изо всех сил толкнул Беккера под колеса вагонетки, но, не рассчитав толчка, сам вместе с ним упал на рельсы.

Раздался душераздирающий крик. Вагонетка, сделав свое дело, сорвалась с бремсберга и полетела вниз. Враг, а вместе с ним и наш друг были убиты. Так молчаливый Сережа Курский, ценой своей жизни рассчитался с Беккером.

Убийство мастера не могло пройти бесследно. Узникам всей нашей бригады приказали лечь на усыпанную колючим шлаком площадку и, не задерживаясь, перекатываться по ней с одного конца до другого.

Прошел час, другой, третий, а мы ждали и ждали, когда эсэсовцы позволят нам встать. Наконец сами палачи, видимо, устали от своей забавы, загнали нас в умывальню и брандспойтами стали смывать с нас грязь.

После «душа» мы обязаны были к утру высушить одежду собственным теплом. Не высушил — будешь лишен пайка на два дня.

Так продолжалось три дня. Но мы вытерпели, утешаясь тем, что избавились от Беккера.

Бурю слепой фашистской ярости, пронесшуюся летом 1944 года по всей Германий после покушения на Гитлера, мы пережили спокойно и организованно. Стефан в одно из воскресений собрал на кухне после раздачи обеда