Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

Прошло немало лет, и я не только узнал нашего молчаливого гостя, но и услышал его. Он говорил с трибуны Советского Комитета ветеранов войны на московском слете бывших заключенных Заксенхаузена. Это был руководитель нашего лагерного подполья генерал-майор в отставке Александр Семенович Зотов.

…В 10 часов вечера прозвучал лагерный колокол. В помещение вбежал дежурный по бараку и, выпучив глаза, крикнул:

— Ахтунг!

За ним, прихрамывая, вошел блоковый Билли:

— Аллес шляфен! Лос![23]

Люди нехотя расходились с этого необычного вечера. Он сдружил нас, разгладил горькие складки на лицах отвыкших улыбаться людей.

Однажды в дверях ремонтной мастерской появился рассыльный и крикнул Венцелю:

— Немедленно к шефу!

Побледневший мастер вышел и больше не вернулся. На его место прислали другого. В тот же ;день я узнал: Венцеля отправили на фронт. Значит, фашисты что-то обнаружили. Терзала мысль: что будет со мной?

Утром на аппельплаце блоковый Вилли, ткнув пальцем в мой нагрудный знак, проговорил:

— Хейте нихт арбайтст, марш нах блок![24]

Я бродил по бараку и не находил себе места. «Что со мной будет? Расстреляют? Повесят за саботаж или пошлют куда-нибудь к черту на кулички?»

Случилось последнее. Меня послали под Кюстрин на строительство танкового завода. Завод строила частая фирма, и лагерь поставлял ей рабочую силу. За каждого из нас платили по полмарки в день. Гроши за каторжный труд! А лагерю все-таки доход.

Прощаясь со мной, Ковшов назвал имена Леонида Трофимова, моего знакомого по карантину Стефана и велел с ними связаться. Стефан, по сведениям полольного комитета, работал в лагере под Кюстрином старостой блока.

— Запомни пароль, — шепнул Ковшов. — «Привет от Пауля».

Под Кюстрином

Небольшой филиал Заксенхаузена под Кюстрином, близ реки Одер, состоял из четырех бараков и кухни. Заключенных водили на работу двумя командами. Одна шла строить танковый завод, другая — на действующий небольшой механический завод ремонтировать машины.

Стефан узнал меня с первого взгляда и устроил в свой барак.

— Ты сильно вырос, парень, — сказал он мне, когда я передал ему «привет от Пауля».

В каморку, где мы разговаривали, зашли политзаключенные: староста лагеря Эрих и Леонид Трофимов из 4-го барака.

Заметив меня, вошедшие насторожились.

— Смелей, смелей, ребята, это свой парень, — сказал Стефан. — Надо бы еще кое-кого позвать.

Эрих, красивый, голубоглазый, в синих брюках и зеленом мундире с повязкой, сказал что-то Трофимову. Тот исчез и скоро вернулся с двумя заключенными.

— А теперь, — Стефан посмотрел на меня, — расскажи нам, Алекс, как там дела в «большом лагере»?

Выслушав меня, Эрих заметил:

— Мы тоже здесь не разводили тюльпанов, и ты, парень займешься делом. С поляками у нас работа налажена. А вот среди русских и украинцев нашего влияния не чувствуется. К ним мы тебя и пошлем. Работа у них каторжная, механизмов нет, все вручную. Один из русских на днях не выдержал, бросился на колючую проволоку. Ну, его электричество и сожгло. Сам сгорел, а товарищей головы повесить заставил…

Да, Эрих не преувеличивал. Работа, на которую меня поставили, была адской. А тут еще муштра, побои, при 200 граммах эрзац-хлеба с черпаком пустого супа в обед и двумя черпаками «кавы» на завтрак и ужин.

Жестокие конвоиры не давали заключенным ни минута отдыха. Их не трогало то, что мы, босые, в деревянных башмаках-колодках, коченеем от холода и чуть не теряем сознание от усталости.

— А ну-ка подтяните этих грязных свиней, — то и дело обрушивал на нас поток грязной ругани рыжий унтер-коммандофюрер Зингер.

Охранники не ожидали повторного приказания — и град ударов сыпался на наши спины и головы.

— Будьте вы прокляты, сволочи, хоть бы сдохнуть дали спокойно, — прошептал как-то пожилой солдат Петр Порфирьев и, не в силах стерпеть боль, всхлипнул.

— Э-э, дружок, это что! — тихо сказал я. — Ленинградцы в блокаде чего только не перенесли. 29 месяцев терпели! Однако не дрогнули, выстояли и сейчас свободны.

— Свободны? А ты не врешь? — не поверил солдат. — Побожись! Я ведь сам из-под Тихвина. Может, слышал про такой город?

Я побожился, хоть и не верил в бога.

Через неделю, повстречав меня во дворе, Порфирьев сказал:

— Слышь, если узнаешь что новенькое, ты не таись, расскажи мне, а уж за меня не бойся, я никому другому ни гу-гу.

В последнее я не верил. Знал, что Порфирьев обязательно поделится новостями со своим другом; друг с предупреждением «никому ни гу-гу» передаст новость еще кому-нибудь. Так и пойдет она гулять, пока не обежит всех и не приободрит упавших духом. Все это как воздух нужно было людям, и я сказал Порфирьеву:

— В ближайшее время надо ждать больших новостей. Наши готовят удар по Прибалтике.

Как эта новость обрадовала солдата!

С ужасом вспоминаешь, как нас кормили в лагере. Люди умирали от истощения. И все это делалось преднамеренно.

— Если бы в лагере не было смертности, — цинично говорил комендант Лебе, — я считал бы себя плохим начальником.

Лебе особенно ненавидел «первых врагов Третьего райха» — русских. С ними у коменданта были особые счеты. Советские самолеты разбомбили в Кенигсберге его кожевенный завод. С тех пор правый угол рта у коменданта стал подергиваться от нервного тика, и его прозвали Крампфом, а по-русски Судорогой.

— Что? Особенно мрут русские? — переспрашивал он своих подчиненных и тут же бледнел. — Туда им и дорога!

Я узнал, что Эрих являлся эренхефтлингом — «честным» заключенным, отбывшим свой срок наказания. Он прочно завоевал доверие Лебе, мог бы получить освобождение, но не уходил из лагеря, потому что не хотел воевать в армии Гитлера против русских, а избежать мобилизации было бы трудно. Ему везде разрешалось ходить без охраны. Только при поездках в город старосту сопровождал охранник. Мы с Трофимовым долго думали, как помочь голодным землякам, и решили обратиться к Эриху:

— Наши скоро поднимут голодный бунт, — сказали мы ему, — голод и болезни доведут до этого. Мыла ни капли. О бинтах и не говорим — тряпки, чтобы перевязать раны, нет. Выручай, Эрих, ведь ты все можешь!

— А что я могу? — горько отвечал он.

И все же старосте вскоре удалось «списать» несколько одеял, пришедших якобы в негодность. Бывая на городской базе, где он получал паек для лагеря, Эрих менял одеяла на галеты и консервы и снабжал ими русских. Как-то ему удались продать несколько поленниц дров местным крестьянам и на полученные марки купить в городе хлеба, эрзац-колбасы, пять пар поношенных ботинок и сто пачек сигарет. Почти все это было роздано русским.