Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

ошибка имеет свои глубинные причины или «корни» в конкретном складе ума, мелкобуржуазном или ином другом, у каждой конкретной группы или индивидуума. Серьезные ошибки оставляют на судьбе тех, кто их совершил, неизгладимое клеймо «первородного греха». Падение Троцкого относится к меньшевистскому этапу его биографии и связано не только с «маневрами эмигрантской политики», но и с его фундаментальным отношением к ключевым проблемам того времени. В дни Октября его мелкобуржуазная душа старалась заслужить прощение. Партия надеялась помочь ему и «перевоспитать». Но его меньшевистская натура упрямо вылезала вновь и вновь.

В этом свете разногласия, возникавшие между Троцким и Лениным с самого момента революции, также приобрели зловещий смысл, которого до этого нельзя было заподозрить. Из этих разногласий основными были два: по поводу Брестского мира и профсоюзной политики. Прочие разногласия, когда Ленин сам признавал свои ошибки, игнорировались. С подачи триумвиров публиковались многочисленные статьи и брошюры, в которых разбирались два этих вопроса и давалось их новое истолкование с целью доказать, что в обоих случаях проявился неискоренимый «антиленинизм» Троцкого, и установить прямую связь между его оппозицией к Ленину и его нападками на преемников Ленина. Контекст этих старых разногласий — реальная расстановка сил, побудительные мотивы, колебания, внутренние противоречия, добродетели и человеческие слабости их участников — в новых описаниях совершенно не учитывался. Партии демонстрировали портрет ее самой и ее вождей, выполненный в духе ранних средневековых фресок Страшного суда, где праведники с лицами не выражающими ничего, кроме благочестия, поднимаются прямо на небеса, а грешники, воплощенные символы порока, стремятся навстречу страданиям.

После того как эти споры снова и снова возвращались к 1905—1906 годам, источник всех ошибок и уклонов Троцкого был наконец найден в его теории «перманентной революции». Эта теория была объявлена его главной ересью, однако после 1917 года партия ни разу не усомнилась в ней; ранние статьи Троцкого по этой теме были перепечатаны и в оригинале, и во многих переводах в качестве авторитетных источников коммунистического учения. Даже теперь два ее главных положения — то, что русская революция должна была перейти от буржуазного к социалистическому этапу, и то, что она станет прологом к всемирной революции, — оставались среди основополагающих идей партии, и от них невозможно было открыто отказаться. Полемисты откопали несколько колких замечаний, сделанных Лениным в 1906 году: по-прежнему утверждая, что русская революция может носить лишь буржуазный характер, далее он заявляет, что Троцкий говорит о достижении социализма, поскольку «перепрыгивает» через буржуазный этап и «недооценивает» значение крестьянства. В свете того, что произошло в 1917 году, эти замечания потеряли всякое значение. Однако это не помешало полемистам твердить, что Троцкий склонен «перепрыгивать через неизбежные промежуточные этапы» и «недооценивать крестьянство». Правда, этот выпад было нелегко увязать с обвинением Троцкого в том, что он — неисправимый меньшевик: ведь меньшевики, отнюдь не собираясь «перепрыгивать» через буржуазный этап революции, просто отказывались идти дальше него; поэтому понадобилось множество чисто схоластических аргументов, чтобы справиться с этой логической неувязкой. Однако, как и во всех диспутах такого рода, имели значение не логика или историческая достоверность аргументов, а их подоплека, их связь с текущей политикой и то впечатление, которое они производили на непосвященных.

Очевидно, что настойчивое стремление приписать Троцкому склонность к «недооценке крестьянства» было напрямую связано с текущей политикой: триумвиры и Рыков еще годом раньше объявили Троцкого «врагом мужика». Теперь этот ярлык получил ретроспективное обоснование и историческую окраску. Еще более многозначительным был широкий подтекст. Для широкой публики идея «перманентной революции» означала перспективу непрерывного переворота и бесконечной борьбы; получалось, что русская революция никогда не уляжется и не сменится какой-нибудь стабилизацией. Критикуя теорию «перманентной революции», триумвиры апеллировали к стремлению народа жить в мире и стабильности.

На самом же деле теория Троцкого утверждала, что судьба большевистской России в конечном счете зависит от успехов революции за рубежом. Однако надежда на ее распространение разбивалась не один раз, а самый жестокий удар по ней нанесли недавние события в Германии. Никогда еще большевики не ощущали себя в такой изоляции. Они находили психологическую защиту в благодушном чувстве самодостаточности российской революции. Теория Троцкого оскорбляла это чувство и высмеивала его. Отсюда то крайнее раздражение, которое упоминания о «перманентной революции» начали вызывать в большевистских кадрах. Они ощущали бешеное эмоциональное стремление лишить теорию Троцкого какой-либо идеологической респектабельности. Не случайно осенью 1924 года Сталин, пересмотрев свои прежние взгляды, сформулировал учение «о социализме в одной стране», которое стало противовесом теории «о перманентной революции». Сталин, превознося самодостаточность российской революции, предлагал идеологическое утешение для партии с ее рухнувшими интернациональными надеждами.

Несложно понять, почему и каким образом «литературная дискуссия» еще больше ослабила позиции Троцкого. Она закрепила в общественном сознании противоречивый образ Троцкого как, с одной стороны, закоренелого полуменьшевика, а с другой — как равно закоренелого «ультрарадикала» и экстремиста, пытающегося втянуть партию в опасные предприятия и внутри страны, и за границей. Враги Троцкого утверждали, что в России он стремится поссорить большевиков с крестьянами, которых никогда не понимал. За границей же он постоянно выискивал возможности для революции там, где никаких возможностей нет. Та же самая склонность вынуждала его противиться Брестскому миру и возлагать на Зиновьева вину за поражение германской революции. То, что Троцкий также критиковал Зиновьева за поддержку неудачных восстаний за границей, противился наступлению на Варшаву в 1920 году, последовательно старался нормализовать отношения с капиталистическими странами и первым встал на защиту нэпа, чтобы умиротворить крестьянство, — эти и подобные факты, противоречившие образу ультрарадикального авантюриста, во внимание не принимались. Факты, выдумки и схоластические софизмы настолько перемешались, что Троцкий превратился в Дон-Кихота коммунизма, возможно, жалкого, но одновременно опасного, причем получалось, что обуздать его и сделать безвредным может лишь мудрость и государственный ум триумвиров.

Многие члены партии, даже ряд приверженцев самого Троцкого, считали, что в «Уроках Октября» он пошел неверным путем: мол, ему следовало сосредоточить внимание на действительно важных вопросах, вместо того чтобы копаться в ошибках Зиновьева и Каменева, сделанных в 1917 году. Правда, он поступил так в целях самозащиты после того, как триумвиры извлекли на свет все его давно позабытые споры с Лениным и запретили ему высказываться по поводу текущих дел. Но большинство людей быстро забыло, кто все это начал, и Троцкого упрекали за то, что он ворошит былое. Официальные авторы цитировали отрывки из засекреченного завещания Ленина, в котором тот просил партию не припоминать Зиновьеву и Каменеву их «исторических ошибок». Даже Крупскую, не забывшую этого совета, убедили бросить Троцкому упрек и заявить, что он слишком упирает на разногласия между Лениным и его учениками,