Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

выдвинутые против него, — это был его единственный ответ критикам «Уроков Октября». Далее он просил немедленно освободить его от обязанностей председателя Реввоенсовета и заявлял: «Я готов выполнять любую работу, назначенную мне Центральным Комитетом, в любой должности или вообще без должности и, безусловно, на любых условиях, каких потребует партия».

На Политбюро Зиновьев и Каменев предложили попросить у ЦК исключить Троцкого из состава ЦК и Политбюро. Сталин, к их раздражению, снова отказался подчиняться, и Зиновьев с Каменевым стали задумываться, не собирается ли он помириться с Троцким за их счет. ЦК решил, что Троцкий должен оставаться членом ЦК и Политбюро, но снова пригрозил ему исключением, если он будет участвовать в новых диспутах. Затем Центральный комитет формально объявил «литературную дискуссию» закрытой, но без всякой паузы приказал всем отделам пропаганды продолжать кампанию «по просвещению всей партии... об антибольшевистском характере троцкизма, начинающегося в 1903 году и заканчивающегося «Уроками Октября». Другая компания была призвана объяснить всей стране, а не только членам партии, какую угрозу несет троцкизм для «союза рабочих и крестьян». Поскольку Троцкому было запрещено отвечать, «дискуссия» получилась односторонней. Наконец, ЦК «объявил о невозможности продолжения работы Троцкого в Реввоенсовете».

Итак, с клеймом позора, легшим поверх символов былой славы, под раздающиеся со всех сторон обличительные возгласы, с заткнутым ртом и не имея права защищаться, Троцкий оставил наркомат и армию, которую возглавлял семь долгих и судьбоносных лет.

Глава 2. «НЕ О ПОЛИТИКЕ ЕДИНОЙ...»

«Не о политике единой жив человек...» — такое заглавие Троцкий дал короткой статье, которая появилась в «Правде» летом 1923 года. Сам он ни в коем случае не мог жить одной политикой. Даже в самые критические моменты борьбы за власть значительную часть энергии у него отнимала литературная и культурная деятельность; еще сильнее он погрузился в нее после того, как покинул Военно-морской наркомат и внутрипартийные противоречия на время ослабли. Не то чтобы Троцкий пытался уйти от политики. Его интерес к литературе, искусству и образованию оставался политическим в широком смысле. Но Троцкий не желал скользить по поверхности общественной жизни. Он превратил борьбу за власть в борьбу за «душу» революции, и тем самым придал новые измерения и новую глубину тому конфликту, в котором участвовал.

Как плотно он занимался литературной деятельностью во время решающих сражений в Политбюро, видно из следующих фактов. Летом 1922 года, когда Троцкий отказался занять должность вице-премьера при Ленине и, вызвав негодование Политбюро, ушел в отпуск, большую часть свободного времени он посвятил литературной критике. Госиздат собрал его дореволюционные эссе по литературе, чтобы переиздать их в отдельном томе сочинений, и Троцкий намеревался написать предисловие с обзором состояния русской словесности после революции. «Предисловие» сильно разрослось и превратилось в отдельную работу. Троцкий потратил на нее почти весь отпуск, но не успел ее завершить и продолжил во время следующего летнего отпуска, в 1923 году, когда его конфликт с триумвирами, осложненный предреволюционной ситуацией в Германии, достиг кульминации; на этот раз Троцкий вернулся в Москву с рукописью новой книги, «Литература и революция», готовой к печати.

Тем же летом он написал ряд статей о нравах и обычаях постреволюционной России, которые позже были собраны в книге «Вопросы быта». В число затрагиваемых им тем входят: семейная жизнь при новом режиме; «просвещенная и непросвещенная бюрократия»; «цивилизованность и вежливость»; «водка, церковь и кино»; «ругательства в русском языке» и т. д. Троцкий выступал на множестве собраний работников просвещения, библиотекарей, агитаторов, журналистов и «рабкоров», в своих речах критиковал унылость, небрежность и безжизненность, характерные для печати того времени, и настаивал на необходимости вернуть чистоту и силу русскому языку, засоренному партийным жаргоном и штампами. Тем же летом и последующей осенью он работал над такими разнообразными темами, как сравнительный анализ торговых циклов в XIX и XX веках (опубликовав короткую, но насыщенную статью по этому предмету в «Вестнике социалистической академии») и разногласия между школами психологии Павлова и Фрейда. С теорией Фрейда Троцкий был знаком давно, а теперь изучал труды Павлова и готовился вмешаться в дискуссию с призывом к свободе исследований и экспериментов и к терпимости к взглядам фрейдистов. В 1924 году Троцкий также написал и издал книгой биографические заметки о Ленине, в которых представлял основателя большевизма как живого человека и тем самым косвенно критиковал официальную «иконографию» Ленина и его зарождающийся культ.

В этих произведениях Троцкий старался нащупать не только симптомы, но и корень тех бед, которые преследовали революцию: духовную отсталость Руси-матушки, имевшую не меньшее значение, чем ее экономическая неразвитость. Троцкий говорил о необходимости «первоначального культурного накопления», не менее насущной, чем потребность в индустриальном накоплении. Он демонстрирует ту почву, на которой начинает всходить сталинизм, и стремится изменить климат, в котором тот вскоре расцветет. Отсюда и то значение, которое Троцкий придает нравам, привычкам и «мелким вопросам» повседневного быта: он показывает, как они влияют на состояние государства. Его подход к этим темам лучше всего проиллюстрировать на примере того, что он писал о русском обычае ругаться:

«Брань есть наследие рабства, приниженности, неуважения к человеческому достоинству, чужому и собственному... Надо бы спросить у филологов, лингвистов, фольклористов, есть ли у других народов такая разнузданная, липкая и скверная брань, как у нас. Насколько знаю, нет или почти нет. В российской брани снизу — отчаяние, ожесточение и прежде всего рабство без надежды, без исхода. Но та же самая брань сверху, через дворянское, исправницкое горло, являлась выражением сословного превосходства, рабовладельческой чести, незыблемости основ... Два потока российской брани — барской, чиновницкой, полицейской, сытой, с жирком в горле, и другой — голодной, отчаянной, надорванной — окрасили всю жизнь российскую омерзительным словесным узором...

А революция ведь есть прежде всего пробуждение человеческой личности в тех массах, которым ранее полагалось быть безличными. Революция, несмотря на всю иногда жестокость и кровавую беспощадность своих методов, есть прежде всего... рост внимания к своему и чужому достоинству, рост участия к слабому и слабейшему. Революция — не революция, если она всеми своими силами и средствами не помогает женщине, вдвойне и втройне угнетенной, выйти на дорогу личного и общественного развития. Революция — не революция, если она не проявляет величайшего участия к детям... [во имя которых] революция творится. А можно ли изо дня в день творить... новую жизнь, основанную на взаимном уважении, самоуважении, на товарищеском равенстве женщины, на подлинной заботе о ребенке в атмосфере, где громыхает, рыкает, звенит и дребезжит ничего и никогда не щадящая барско-рабская всероссийская брань? Борьба с «выражениями» является такой же предпосылкой духовной культуры, как борьба с грязью и вошью — предпосылкой