Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

выпирает из общего строя, и он чуть-было не уложил меня замертво ударом волосатого кулака.

Приняв утром по черпаку черной «кавы», мы огромной колонной, в пять-шесть тысяч человек, отправлялись в лесные окрестности лагеря. Начинался каторжный день.

Старший нашей подкоманды, политзаключенный чех Франтишек, поручил мне и Андрею окрашивать автомашины. Мы не торопились с окраской. Ведь эти машины должны отправиться на восточный фронт. И чем позже они туда попадут, тем лучше. По всему было видно, что Франтишек разгадал наш замысел и как будто одобрил его. Во всяком, случае, у нас то и дело недоставало краски, а своевременная доставка ее зависела от Франтишека.

Вскоре Андрея перевели в цех мелкого ремонта, а я с албанцем Илло продолжал окрашивать машины.

Франтишек был обрадован моим знанием немецкого языка и подолгу беседовал со мной по-немецки. «Для практики», — пояснял он. С появлением эсэсовцев он преображался и даже кричал на нас с Илло.

Я все больше задумывался: кто он, Франтишек? Друг или только пытается войти в доверие? Набравшись смелости, я в присутствии Франтишека и Андрея сказал однажды в конце смены:

— У всех у нас красные винкеля. А мы ремонтируем машины для отправки на фронт. Для кого и против кого! Франтишек усмехнулся и, уходя, ответил поговоркой: — Прямая дорога — самая короткая.

— Как ты понял Франтишека? — спросил я у Андрея по дороге домой.

— Так, как надо, — задумчиво отозвался Андрей. — Побольше делать, поменьше говорить, Алекс!

«Алекс!» Эта кличка с легкой руки Франтишека так и прилипла ко мне.

В последние дни я все чаще стал встречать Андрея в обществе Богумира, друга Франтишека, и советского майора Соболя, страдавшего чахоткой. Они о чем-то подолгу шептались.

«О чем?» — допытывался я у Андрея, но ответа долго не получал.

Как-то перед сном Андрей прошептал:

— Невесты у тебя пока нет, Алекс, а мать есть. Поклянись ее именем, что никому, никогда, ни под какими пытками не выдашь тайну, которую узнаешь от меня.

— Клянусь, Андрей, — горячо зашептал я в ответ, — говори.

— Сегодня уже, поздно. Подожди до завтра.

Я всю ночь не мог сомкнуть глаз: «Что, что хочет сказать мне Андрей?».

Утром Франтишек послал албанца Илло в другую бригаду, а со мной в паре стал работать Андрей.

— Считаешь ли ты себя сыном партии? — с какой-то торжественностью в голосе спросил меня Андрей.

— Я комсомолец, — ответил я, — значит, слово партии для меня закон.

— Верно, Алекс. Тогда слушай. В лагере действует антифашистская организация Сопротивления. Мы долго присматривались к тебе и решили принять в свои ряды. О том, кто нами руководит, — не спрашивай. Не скажу, да это тебе и не нужно знать. Организация у нас большая. В нее входят русские, французы, чехи, немцы. Но в лицо знают друг друга только вербовщик и завербованный. Это — во избежание провала всей сети. Ты будешь в моей группе.

— Я готов.

— Не торопись. Усвой общую задачу. Нам поручено выводить из строя автомашины. Задача, сам понимаешь, почти невыполнимая. Машины перед отправкой на фронт испытывают. И если найдут неисправность, виновному не сносить головы.

— Как же быть?

— А вот слушай. Надо делать так, чтобы машина выходила из строя не во время испытаний, а после них, где-нибудь на марше.

— Надо-то надо, да как? — спросил я.

— Не мне тебя учить. Ты ведь в Ленинграде автотранспортную школу окончил. Вот и смекни. А впрочем, кое-что могу подсказать. Мы поставим тебя в подручные к мастеру Венцелю. Он делает первичный осмотр, определяет объем и характер работы. Вот ты и будешь ему «помогать»: записывать указания мастера в дефектную ведомость. Не все, конечно, записывать: кое-что «по рассеянности» пропускать. Если рабочие это «кое-что» не отремонтируют — не их вина, Венцеля. Ну, а до него нам никакого дела нет. Ты меня понял?

Я быстро вошел в доверие к мастеру. Может быть, потому, что в первые дни исполнял его распоряжения с абсолютной точностью.

— Приятно работать с грамотным парнем, — говорил Венцель, проверяя на первых порах дефектные ведомости. А потом и проверять перестал.

Мастер льстил мне, стараясь приручить надежного, верного помощника: больше всего на свете он боялся отправки на фронт. А попасть туда было нетрудно. Стоило недосмотреть за ремонтом машин — и бери автомат, отправляйся под пули русских. Так лучше задабривать помощника, чтобы дела в мастерской шли исправно. Венцель подкармливал меня, чем мог, снабжал сигаретами. Всем этим я делился с товарищами.

В мастерскую привезли однажды для ремонта машину высшего класса: «оппель-адмирал».

— Наверно, генеральская, — сказал я Андрею. — Придется потрудиться.

— Да, уж постарайся. Если какой-нибудь генерал свернет себе на этом «оппеле» шею — немаловажное будет дело!

Под Новый, 1944 год фашисты разрешили закончить работу на 2 часа раньше срока, и всех узников согнали на аппельплац, где на этот раз вместо виселицы была установлена елка. В бараках нам разрешили провести новогодние вечера. Узники воспользовались этим, превратив новогодние встречи в вечера интернациональной дружбы. К нам в барак пришли немцы, французы, итальянцы, чехи.

В барачной столовой они разложили галеты, сыр, копченую колбасу, даже сардины — все, что они получили в пакетах Красного Креста. Был и лимонад, купленный на лагерные марки. Мы же, русские, были лишены возможности получать что-либо не только из дому, но и от Красного Креста. Нам не выдавались и лагерные марки.

Вечер начался с пения «Катюши», давно ставшей близкой сердцам всех узников Заксенхаузена.

…Заздравные тосты… Дружеские беседы… Чтение стихов… Все это было, как луч света в кромешной тьме фашистского застенка. Но вот немецкие и французские товарищи, видимо сговорившись, затянули свои песни. Немцы пели безобидную песенку про новогоднюю елочку, французы под шумок «Марсельезу». Мы, русские, не сразу поняли, в чем дело, а потом поспешили слить свои голоса с общим хором и запели:

— Мы наш, мы новый мир построим…

Такая дерзость стала возможной потому, что блоковый — уголовник Вилли — ушел к своим друзьям в другой барак, а предателей среди участников вечера не было.

Улучив минуту, я спросил у Андрея:

— Скажи, кто они, эти товарищи?

— Это настоящие люди, Алекс. Антифашисты. Они и здесь, на каторге, ведут смертельную борьбу против Гитлера.

Еще в начале встречи я обратил внимание на пожилого русского заключенного, которого никогда до этого не видел в бараке. Он молча просидел весь вечер, не сделав ни малейшей попытки заговорить с кем-либо. Уж не шпик ли это?

О своих подозрениях я сказал Андрею.

— Успокойся, — ответил он, — это наш человек. Когда-нибудь ты о нем еще услышишь. А сейчас —