Читать книгу - "Лебединая песня: Диана, моя сестра - Чарльз Спенсер"

кипела жизнь. Бетти скорее кричала, чем разговаривала: давным-давно она просто выкрутила голос на полную громкость, чтобы ее глуховатый муж Тед мог слышать ее дома.

Бетти готовила сытные блюда традиционной английской кухни, и первым делом после возвращения в Олторп на школьные каникулы мы с Дианой отправлялись в кладовую с ложками в руках, чтобы отыскать там один из пирогов Бетти. Мы жадно съедали его в молчаливом блаженстве. Аромат выпечки Бетти был главным источником удовольствия для всех чувств в Олторпе.

Некоторые члены персонала оставили след в нашей жизни вполне практическим образом. Мэри, жена лакея Уильяма, учила нас обоих водить машину на территории поместья: Диана училась на стареньком универсале "триумф" и с поразительной точностью научилась парковаться в самых тесных местах, а я носился по полям на пляжном багги из стеклопластика. Уильям и Мэри были ирландцами, веселыми и добрыми. Потом появились Пол и Делия, еще одна пара, которая нам очень нравилась, — тихие, порядочные и душевные люди. Но хотя люди, работавшие в доме, обожали моего отца и, казалось, любили его детей, из-за Рейн они редко задерживались на своих местах надолго.

Мы ненавидели мачеху за ее постоянную грубость и бестактность по отношению к персоналу.

— Где мое гребаное яйцо? — ревела она с верхней площадки лестницы, когда ей вовремя не приносили завтрак в постель.

Она совершенно не считалась с жизнью домашних работников, их личным пространством и достоинством и упорно называла их "слугами". Миссис Пендри, гордая и независимая женщина, сказала нам с Дианой, что это "отвратительно". По распорядку у домашнего персонала было время от обеда до начала вечера, которое они могли проводить как хотели. Но Рейн нередко требовала принести ей завтрак в комнату уже в полдень, а к обеду спускалась лишь около трех часов дня. В результате кухарка, дворецкий и лакей были вынуждены все это время оставаться наготове, не имея ни малейшего представления о том, когда именно им нужно быть наготове, а когда они свободны.

Рейн говорила о людях, работавших в Олторпе, так, словно они вовсе не были людьми. Помню, как однажды сидел за обедом и сгорал от смущения, пока Рейн смеялась, рассказывая о том, как одна из экономок пришла к ней поделиться своими проблемами, связанными с маточными трубами. Эту глубоко личную информацию Рейн пересказывала в присутствии коллег несчастной женщины, которые в этот момент прислуживали за столом. Это было мучительно.

Не менее тяжело нам было видеть, как Рейн непременно вела всех гостей своих воскресных "праздничных" обедов после еды в свой сувенирный магазин в конюшнях. Она бесстыдно ждала, пока гости, слегка ошалевшие после застолья, бродили по благородным интерьерам конюшен XVIII века. На паре старинных дубовых столов из Старой столовой для слуг были разложены блестящие эмалированные подносы, на которых красовались десятки дешевых безделушек: от ожерелий в стиле Тутанхамона до поддельных копий сапфирового обручального кольца Дианы. Рейн выжидающе смотрела на гостей. Они быстро понимали: чтобы не обидеть хозяйку, придется купить у нее что-нибудь из этой сверкающей дребедени. Было мучительно видеть, как растерянные, совершенно выбитые из колеи гости возвращались к своим машинам, а пакеты из магазина Олторпа безжизненно болтались у них в руках.

Самые тяжелые периоды в отношениях Дианы и Рейн начались уже после нашего детства и особенно часто приходились на крупные семейные события.

Накануне моей первой свадьбы, в 1989 году, всех, кто участвовал в репетиции торжества, пригласили после нее на чай в Олторп. Но когда моя мать вошла в дом, к ней подошел смущенный сотрудник и что-то прошептал ей на ухо, после чего проводил ее в отдельную комнату, где она должна была сидеть одна.

Когда Диана узнала об этом, она с негодованием обратилась к Рейн:

— Это мать Чарльза, Рейн, — сказала она. — И она должна сидеть со всеми нами, а не в отдельной комнате, как непослушный ребенок! Неужели ты и правда не понимаешь, как надо себя вести?

Рейн холодно ответила:

— Диана, ты просто не знаешь, сколько боли твоя мать причинила твоему отцу...

Эта сцена между двумя женщинами, привыкшими всегда добиваться своего, разыгралась наверху главной лестницы Олторпа, в центральном холле, который называли "Салон". По мере того как спор накалялся, Рейн неожиданно перешла на личности:

— Мне всегда было так жаль принца Уэльского — жениться на такой глупышке, как ты.

Диана на секунду замерла, пораженная силой этой злости. Затем шагнула вперед, обвила длинной ногой икры Рейн и столкнула ее вниз по застланной ковром лестнице.

К счастью, Рейн приземлилась прямо на ягодицы, а не ударилась о ступени костями. Она поднялась и, не оглянувшись, покинула Салон.

Диана заняла место отсутствующей хозяйки и пригласила мою мать присоединиться к остальным за чаем. Тем временем мой отец, не любивший сцен, не сказал об этом ни тогда, ни впоследствии.

После внезапной смерти моего отца в марте 1992 года отношения с Рейн снова стали особенно напряженными. Она заявляла, что хочет поскорее вернуться к своей жизни, и громко возмущалась, когда я объяснил ей, что мы не можем устроить похороны отца раньше, чем через три дня после его смерти. В это же время она рассказывала своим сотрудникам, что намерена снова выйти замуж в течение года — и добилась своей цели.

Все стало еще хуже, когда я узнал от преданной отцу домработницы, как Рейн унижала его в последние годы жизни, когда он был почти инвалидом. Домработница рассказывала, что однажды видела, как моему отцу подали тарелку сэндвичей в прихожей их лондонского дома, а Рейн в это время принимала наверху одного из своих поклонников — человека, у которого не было собственного поместья, но зато был вертолет, что и вскружило ей голову.

И лишь много позже я узнал, что в ночь после смерти моего отца Рейн договорилась с одним из своих сомнительных знакомых из мира искусства, чтобы посреди ночи к Олторпу подъехал большой грузовой фургон. Она погрузила в него вещи, которые, как прекрасно знала, ей не принадлежали, в том числе семейное серебро Спенсеров. Она знала, что в завещании моего отца было предусмотрено: все, что на момент его смерти находилось под крышей Рейн, переходило в ее собственность.

Но и этого ей оказалось мало. Рейн утверждала, что незадолго до смерти мой отец якобы собирался купить для нее конный портрет XVIII века работы Джона Бултби за несколько сотен тысяч фунтов. Поскольку никаких доказательств этому она представить не смогла, ее просьбу отклонили.