Читать книгу - "Лебединая песня: Диана, моя сестра - Чарльз Спенсер"

Когда в ноябре 1986 года, через пять лет после свадьбы Дианы, они приехали остановиться в большом доме, полиция Нортгемптоншира решила обеспечить их безопасность тщательнее обычного.

Я приехал в Соколятню и обнаружил, что полиция буквально перевернула все вверх дном. Дом был в ужасном состоянии. На постельном белье повсюду виднелись грязные следы лап служебных собак, а на полу валялись перевернутые матрасы.

Я понимал, что полицейским нужно было выполнять свою работу, но упомянул об этом Диане лишь вскользь и без претензий, просто заметив, что мне заранее не сказали о том, как все это будет сделано.

Принц Чарльз написал мне очень любезное письмо, в котором искренне выразил сожаление по поводу причиненных неудобств и огорчения: "Я просто хотел сказать, насколько мне было неприятно узнать, что полиция Нортгемптоншира в прошлые выходные вела себя столь нелепо..."

Но главное, что я вынес из всей этой истории, заключалось в том, что усиленные меры безопасности были постоянной и неизбежной составляющей королевской жизни Дианы, а сама необходимость в них всегда вызывала у меня тревогу. Казалось, жизнь моей сестры в ее позолоченном мире постоянно сопровождалось угрозой.

Когда Диана внезапно оказалась в центре общественного внимания, больше всего я опасался, что ее могут убить террористы из ИРА.

В начале 1980-х годов я рассказал Аллану Питерсу, одному из сотрудников полиции, отвечавших за охрану Дианы, о своем главном страхе за нее. Ведь всего несколькими годами ранее они убили дядю принца Филиппа, лорда Маунтбаттена, так что члены королевской семьи, очевидно, были в их поле зрения.

— Нет, они на такое не осмелятся, — с ироничной улыбкой ответил Питерс. — Если бы они это сделали, люди в отместку сожгли бы Килберн.

Он считал, что ореол народной любви, окружавший его подопечную, был куда более надежной защитой, чем та, которую он и его коллеги могли бы ей обеспечить: в случае террористического нападения сепаратистов на Диану основной удар пришелся бы на ирландский квартал Лондона.

* * *

Оглядываясь назад, я понимаю, что невероятная известность Дианы вскружила голову практически всем.

Однажды вечером, вскоре после ее свадьбы, группа давних друзей постарше — с которыми мы с Дианой познакомились еще в детстве благодаря нашим сестрам — пригласила нас всех на ужин в отдельный зал ресторана на Фулем-роуд в Лондоне.

Я очень ждал этого вечера, отчасти потому, что знал: компания будет веселой, но еще и потому, что надеялся, что среди людей, знавших ее с детства, Диана сможет расслабиться и оставаться самой собой.

Однако вечер пошел совсем не так, как я надеялся. Все внимание, конечно, было приковано к Диане, но происходило это неестественно. Всякий раз, когда она отпускала шутку, смех звучал чуть громче и продолжался чуть дольше, чем следовало. Все изменилось. Многие из этих старых знакомых утратили свою прежнюю непосредственность и были увлечены новым статусом Дианы. Теперь они казались скорее поклонниками, чем друзьями.

Вскоре после свадьбы Диана призналась мне, что беспокоилась: теперь, когда ее жизнь так изменились, давние знакомые могут начать считать ее высокомерной. Она старалась показать им, что остается прежней Дач, с ее привычным рискованным юмором, но, должно быть, чувствовала, что нечто очень важное изменилось. С ней больше не обращались так, как раньше, хотя именно этого она больше всего хотела. Я понимал, что в этих переменах не было ее вины. Но я не мог винить и тех, кто ловил каждое ее слово. Их покорила невероятная сила ее колоссальной славы.

Я ушел с ужина раньше остальных и решил пройти домой пешком — около двух миль. Мне хотелось побыть одному, осмыслить увиденное и понять, что все это значит.

Тот вечер стал поворотным моментом в моих отношениях с Дианой на все оставшиеся годы ее короткой жизни. Я мучительно размышлял о том, что мне делать перед лицом этой доброжелательной лести и угодничества, которые так расстроили меня в тот вечер.

И тогда я понял, что теперь, когда жизнь моей сестры была столь полностью перевернута, у меня есть перед ней одна главная обязанность. Все было просто: я должен всегда оставаться тем же младшим братом — тем "Карлосом", которого она знала с самого моего появления в ее жизни.

Я знал, что Диана была очень близка с обеими нашими сестрами. У каждой из них была своя особая роль в ее жизни. За советами по вопросам брака и другим женским вопросам она всегда обращалась к ним. Здесь я ничем не мог ей помочь. Но я сам выбрал для себя роль любящего брата — человека, который всегда будет на ее стороне, но обязательно скажет ей правду, даже если она не захочет ее слышать.

Я занял эту позицию, не подозревая, насколько хрупкой Диана уже успела стать. Я понял это лишь много лет спустя.

После рождения Уильяма, менее чем через год после свадьбы, к Диане снова вернулся лишний вес, от которого она избавилась между помолвкой и свадьбой, когда она считала себя полной и когда другие люди говорили ей, что она полновата.

Позже Диана рассказывала мне, что в первые дни после рождения ребенка чувствовала себя хорошо. Но затем внезапно начала ощущать себя одинокой и загнанной в ловушку. Ей казалось, что муж порой слишком занят, чтобы уделять ей внимание, а в других случаях — что он критикует ее недостатки. Она говорила мне, что он женился на двадцатилетней девушке, но, казалось, всегда хотел, чтобы по характеру и взглядам она была ближе к тридцатипятилетней женщине.

То, что с его стороны, возможно, задумывалось как полезные советы — относительно одежды, общения с людьми и выбора хобби, — молодая жена, которая чувствовала, что старается изо всех сил, воспринимала как упреки.

Я полагаю, что не диагностированное у Дианы дисфория чувствительности к отвержению — сильная эмоциональная реакция, которую она испытывала как часть СДВГ, которым, по моему мнению, страдала, — усиливало ее болезненную реакцию на критику со стороны мужа.

Как человек, трижды состоявший в браке и трижды разведенный (с женщинами, каждая из которых также была дважды разведена), я прекрасно знаю по собственному опыту, а также по опыту близких мне людей, насколько сложным может быть брак. Я не настолько лицемерен, чтобы судить или критиковать чью-то семейную жизнь. Я только рассказываю о том, что чувствовала моя сестра, и не пытаюсь оценивать, была ли она права.

Она говорила мне, что уже на раннем этапе брака