Читать книгу - "Лебединая песня: Диана, моя сестра - Чарльз Спенсер"

гостевые комнаты. Младший из ее сыновей, примерно на четыре года младше меня, пользовался комплексом комнат, которые в предыдущих поколениях традиционно занимал наследник рода Спенсеров.

Мой отец находился под слишком сильным влиянием своей новой жены, чтобы вмешиваться в такие дела, даже в первые три года нашего проживания в Олторпе, когда — несмотря на резкий набор веса — он еще был здоров.

После инсульта отца в сентябре 1978 года все стало выглядеть по-настоящему мрачно. Мать открыто обсуждала, что на время школьных каникул переедет ко мне после того, как я унаследую Олторп. Казалось, это должно было произойти совсем скоро.

Но ухудшение состояния отца внезапно прекратилось.

Как только он начал поправляться, ревность Рейн к пасынку и падчерицам вновь проявилась с новой силой. Она велела персоналу, ухаживавшему за отцом, не пускать нас к нему. Я все равно не мог часто выбираться из интерната, но Сара жила недалеко от больницы в Фулеме, где он находился. Медсестры понимали, что общение с детьми пойдет отцу только на пользу, и ждали, пока Рейн покинет больницу, а затем звонили Саре и сообщали, что теперь можно приходить. Она навещала его почти каждый день, к большой радости нас троих. Мы так и не простили Рейн ее поведение в тот момент, когда наш отец был так уязвим и больше всего нуждался в нас.

Переезд в Олторп после смерти моего деда в июне 1975 года был достаточно тяжелым испытанием и без появления Рейн в нашей жизни.

Мы уехали из Парк-хауса, нашего великолепного дома детства, где у каждого из нас было множество друзей, в этот огромный особняк, где мы вообще никого не знали. Через три года после переезда Диана написала нашей последней няне в Парк-хаусе Мэри Кларк: "Мы все ужасно скучаем по Норфолку, ведь наши корни там".

Когда Диане было всего четырнадцать, а мне одиннадцать, половину школьных каникул мы проводили, слоняясь по огромному поместью Олторп. Сара и Джейн, к тому времени уже взрослые, приезжали туда на несколько выходных в году вместе со своими лондонскими друзьями. В такие дни Рейн обычно старалась не попадаться на глаза, и Олторп оживал, вновь превращаясь в то место для развлечений, которым и должен был быть. Это были лучшие времена, и отец получал от них огромное удовольствие. Диана и я с искренним нетерпением ждали этих редких всплесков веселья и смеха. Частые гости, которые были примерно на десять лет старше нас с Дианой, сблизились с нами и навсегда остались нашими друзьями. Первая работа Дианы — в качестве няни — была у сестры двух человек из этой очень веселой компании.

В остальном во время той части каникул, которую мы проводили в Олторпе, нам с Дианой приходилось самим развлекаться: мы завтракали вместе, а весь остальной день были предоставлены самим себе.

С отцом и мачехой мы встречались только за обедом и ужином, которые всегда проходили в торжественной обстановке. По вечерам Рейн неизменно появлялась в бальном платье (ее любимым дизайнером был Бальман), а одетые в ливреи слуги обходили стол с серебряными блюдами, из которых мы сами накладывали себе еду. Все это было натянуто и неловко и совершенно не походило на непринужденную обычную жизнь с матерью, когда она готовила, а мы накрывали на стол и мыли посуду.

Олторп никогда не казался нам домом. Он казался неприветливым когда мы знали его как дом деда, а теперь, когда он стал домом отца, лучше не стало. Для отца оказалось слишком тяжело в возрасте пятидесяти с лишним лет справляться с бременем огромного родового поместья, особенно учитывая, что новый брак складывался далеко не благополучно — письма Рейн отцу в то время порой отличались откровенной жестокостью, — и он стал искать утешение в еде. И ожирение, и стресс впоследствии стали факторами, повлиявшими на его инсульт.

Большую часть времени дом больше напоминал музей, чем жилье. Спать было трудно, когда по ночам по коридорам ходили ночные сторожа — тогда это были пожилые мужчины, которые с мерцающими фонарями патрулировали дом, тяжело шагая.

В один из сочельников, когда Диане было пятнадцать, а мне двенадцать, мы вдруг поняли, что у дежурившего той ночью сторожа нет семьи и, как мы предположили, на следующий день он не получит никаких подарков. Чтобы исправить эту ужасную несправедливость, мы поднялись в спальню Дианы, перебрали ее обширную коллекцию маленьких фарфоровых зверушек и завернули несколько из них, чтобы подарить ему на Рождество. К нашему удивлению он не улыбнулся, а разрыдался.

В Олторпе у нас не было друзей, кроме тех, кто учился вместе с нами в интернатах и иногда приезжал погостить на пару ночей. Оказавшись в этом неприветливом и уединенном месте, куда нас переселили против нашей воли, мы с Дианой стали искать компанию среди приходящего персонала. Там мы и нашли доброжелательность и юмор, которых нам так не хватало.

Мистер и миссис Пендри, дворецкий и экономка, были опорой всего дома. Они служили еще нашим бабушке и дедушке, а теперь с радостью приветствовали появление детей в доме, где до этого долго жила пожилая чета, придерживавшаяся старомодных взглядов.

Мистер Пендри обладал природным авторитетом. Он даже вмешался, когда Рейн устроила сцену со слезами, чтобы поссориться с Дианой и мной. Рейн сказала отцу неправду, будто я крепко держал дверь, не позволяя ей открыть ее с другой стороны. На самом деле дверную ручку просто заклинило, а я никак не мог знать, кто находится по другую сторону и пытается открыть дверь.

Пока Рейн кричала на меня, а я сквозь горячие слезы отчаянно доказывал свою невиновность, отец казался измученным всей этой бурей эмоций. После того как Рейн топнула ногой и ушла, потребовав от отца наказать меня, мистер Пендри кашлянул.

— Возможно, сэр, — мягко сказал дворецкий моему отцу, — вашей супруге просто трудно понять, как сильно вы любите ваших детей?

Напряжение тут же спало с плеч отца, когда до него дошел смысл слов дворецкого. Мудрости и такту мистера Пендри мог бы позавидовать сам Дживс.

Миссис Пендри была дочерью норфолкского фермера, носила длинные рыжие волосы, считала, что макияжа много не бывает, и обладала идеальным, энергичным характером, который был необходим экономке такого огромного особняка. Я ни разу не видел ее унылой и всегда буду с благодарностью вспоминать ее великолепный, заразительный хохот, который снова и снова поднимал настроение в этом весьма устрашающем месте.

Еще одним жизнерадостным человеком в доме была кухарка Бетти, благодаря которой на кухне всегда