Читать книгу - "Экология страха. Лос-Анджелес и воображение катастрофы - Майк Дэвис"

которые не следовали «англосаксонскому этосу любви к животным». Как объяснял известный охотник-зоолог Уильям Хорнадей, «ни один белый человек, называющий себя спортсменом, никогда не предается такому низкому занятию, как убийство [певчих птиц] ради еды»575. Таким образом, реформаторы боролись за введение охотничьего сбора в размере 25 долларов для неграждан, а также жестких наказаний за браконьерство, которые фактически криминализировали более бедных иммигрантов и местных охотников, не причиняя особых неудобств богатым британским и канадским туристам.

Классовый аспект политики регулирования охоты, с другой стороны, редко был выражен столь же откровенно, как и этнический. В начале XX века свободное право на охоту все еще воспринималось в терминах XVIII века как неотъемлемая американская свобода, противопоставленная печально известному «арсеналу» Старой Англии, состоящему из охотничьих ордеров, лесных инспекторов и «Черного закона», по которому йоменов-браконьеров576 отправляли на виселицу. В отличие от anciens regimes в Европе, где дичь была частной собственностью дворянства, дикая природа на джефферсоновском фронтире традиционно была общинной собственностью, подчиненной хозяйственным нуждам (а также наглой коммерческой эксплуатации). Поэтому любое ограничение народного охотничьего обычая в конце периода фронтира должно было быть оправдано апелляцией к другим эгалитарным ценностям577.

Это породило две конкурирующие полемические позиции. Сторонники регулирования из прогрессистов (в основном из Южной Калифорнии), со своей стороны, рассматривали проблему как борьбу с фактической монополией, навязанной промысловыми охотниками и ресторанно-гостиничным бизнесом: «Дичь принадлежит народу в его суверенном качестве и как таковая должна приносить ему удовольствие, о ней следует заботиться и сохранять ее для его блага». Рыночная стоимость дичи, с этой точки зрения, была «ничтожно мала» по сравнению с ее рекреационным и эстетическим значением578. Представители гостиничного бизнеса и ораторы поддержавшей их Профсоюзно-трудовой партии (в основном из Сан-Франциско), напротив, осуждали предлагаемые законы о дичи как «классовое законодательство, то есть законодательство против масс и в интересах богатых», чьи частные охотничьи угодья и заповедники уже монополизировали ресурсы дикой природы вблизи больших городов579.

Холдеру не было равных в прямолинейном отстаивании принципа noblesse oblige580 как наиболее эффективной системы сохранения дичи. Стратегия «Клуба тунца», например, заключалась в том, чтобы препятствовать перевылову рыбы, предлагая вознаграждение рыболовам, поймавшим самую крупную рыбу с помощью самой легкой снасти. В соревнованиях могли участвовать только относительно состоятельные рыболовы-спортсмены, которые могли позволить себе катушки для ловли тунца за 75 долларов и удилища за 40 долларов. Аналогичным образом, эксклюзивные клубы утиной охоты, в которые могли вступить только «джентльмены высшей пробы», арендовали огромные участки прибрежных болот. Результат, по словам Холдера, был исключительно благоприятным для сохранения перелетных диких птиц.

Почти каждый фут хороших утиных угодий в округе Лос-Анджелес, от Санта-Моники до Лагуны, занят частными клубами; если бы это было не так, все утки и гуси на побережье были бы уничтожены промысловыми охотниками, сообщниками тех, кто бросает динамит в форелевые ручьи581.

4. Война с хищниками

Истребление пумы – задача не из легких.

Натуралист Гарольд Брайант (1917)

Новые юридические и культурные различия между «спортсменами» и «браконьерами» вскоре были перенесены на фауну, где быстро возник аналогичный конфликт между «охраняемой дикой природой» и «хищниками вне закона». Играя на традиционных англо-американских фобиях в отношении волков и других лесных хищников, необычная трехсторонняя коалиция убедила Конгресс в 1914–1915 годах принять федеральные законы об истреблении волков, койотов, пум, рысей и хищных птиц. Экономический интерес владельцев ранчо с Запада, особенно производителей шерсти, в контроле над популяцией хищников был очевиден, как и желание спортивных охотников увеличить популяцию оленей и лосей; но чувство морального превосходства, которое характеризовало крестовый поход против хищников, исходило от третьей стороны в коалиции – натуралистов-любителей, бердвотчеров и вегетарианцев. Набирающее силу движение «защиты» диких животных, сосредоточившее в себе викторианскую сентиментальность по отношению к животным582, предлагало вырвать зубы и когти у кровожадной природы, уничтожив крупных хищников. «Благовоспитанное отношение к природе, – как отмечает историк Томас Данлэп, – усиливало предрассудки. Хищники были „жестокими“. Они „убивали“ „невинных“ оленей и певчих птиц»583. Соответственно, Общество Одюбона, самая авторитетная природоохранная организация в стране, рука об руку со скотоводами и охотниками из числа элиты лоббировала создание отдела по борьбе с хищниками и грызунами в Бюро биологических исследований Министерства сельского хозяйства США.

Ведущие натуралисты с энтузиазмом подписывали смертные приговоры хищным видам. Уильям Хорнадей, знаменитый исследователь и директор Нью-Йоркского зоологического общества, был «одним из самых ярых сторонников операций по поиску и уничтожению». В своем знаменитом призыве к оружию «Наша исчезающая дикая природа», опубликованном в 1913 году, он не делал различий между безудержным перепромыслом, в котором он винил прежде всего иммигрантов, и ролью хищников в пищевой цепи дикой природы. Например, он снабдил фотографию ястреба Купера подписью «Вид, который должен быть уничтожен»584. Эдвард Голдман, ведущий биолог Бюро биологических исследований, был столь же прямолинеен: «Крупным хищным млекопитающим, губительным для домашнего скота и дичи, больше нет места в нашей развивающейся цивилизации»585.

Идеал умиротворенной природы, выдвинутый движением за гуманное обращение с животными, нашел широкий отклик в городах-садах Южной Калифорнии, где он совпал с региональной целью создания научно управляемого ландшафта. Цитрусовая промышленность, чья связь с научными исследованиями, гидроэлектрическими технологиями и массовым производством превратила ее в высокотехнологичный сектор 1900‑х годов, была в особенности очарована фантазией о полном инженерном контроле над дикой природой, который можно было наблюдать в Сьерра-Мадре. Даже в 1880‑х в этих горах все еще господствовали крупные хищники – гризли и пумы, – поэтому туристам рекомендовалось «путешествовать с походным арсеналом», а пастухи для безопасности спали на tepestras (платформах) высотой 12 футов (3,66 м)586. Лидеры «Апельсинового пояса» (ядро калифорнийского прогрессистского движения) боролись за включение гор в состав федерального заповедника (что и было сделано в 1892 году), строительство обширной системы защиты от наводнений и селевых потоков, политику полного подавления пожаров, которую должны были осуществлять штатные пожарные команды, и посадку миллионов деревьев в (ложно) научно обоснованной попытке восстановить леса на нижних склонах гор. Они также активно выступали за истребление оставшихся популяций хищников. Прогрессистское мышление, представлявшее оленьи стада как «урожай», по аналогии рассматривало пум и койотов как фаунистические «сорняки в саду»587.

Однако после вымирания гризли было трудно найти, а тем более определить какую-либо серьезную проблему с хищниками в Южной Калифорнии. В своем исчерпывающем перечне местных ресурсов дикой природы Холдер подчеркнул, что пумы, как известно, ведут затворнический образ жизни и «редко встречаются». (Драматическим исключением стал кугуар, убитый на территории отеля «Рэймонд» в Пасадене в 1898 году.) Койоты, хотя и не были редкостью, в основном обитали на холмах Репетто, к востоку от Даунтауна, где они досаждали баскским пастухам и их стадам, не нанося существенного экономического ущерба. Главная претензия Холдера к хищникам была связана с «мексиканским обычаем» держать «полукровных отпрысков койотов и городских собак в качестве домашних животных», тем самым ослабляя расовую чистоту разграничения между гончими и волками, которая была так важна для аристократической идеологии конной охоты588.

В отсутствие нападений на людей единственным убедительным аргументом в пользу борьбы с хищниками в Южной Калифорнии было убеждение, разделяемое спортивными охотниками и любителями животных, что пумы и койоты – «оголтелые убийцы», которые незаметно для человека уничтожают местные популяции оленей и диких птиц. Особым объектом презрения стала пума. В 1917 году выдающийся натуралист Гарольд Брайант в работе, написанной для Калифорнийской комиссии по рыбе и дичи, утверждал, основываясь лишь на охотничьих преданиях: