Читать книгу - "Экология страха. Лос-Анджелес и воображение катастрофы - Майк Дэвис"

о лесном пожаре, так и о разведенном человеком костре. Более убедительными выглядят доказательства более поздней «доисторической трагедии общин». Согласно этой гипотезе, тонгва и чумаши истощили популяции морских млекопитающих, массово истребляя молодых морских львов и тюленей на их прибрежных лежбищах517.

И все же, даже несмотря на сокращение популяции морских млекопитающих, в 1769 году, когда обнищавшая испанская корона, обеспокоенная вторжением русских и англичан, начала запоздалую попытку оборонительной колонизации, Южная Калифорния представляла собой настоящий зоопарк518. Хотя до 1900 года ни один натуралист не проводил полноценного описания фауны, можно собрать ее грубую мозаику из более ранних данных. Так, pobladores (поселенцы), основавшие Пуэбло-де-Лос-Анджелес, наверняка видели китов нескольких видов в лагуне Баллона и заливе Сан-Педро, бобров в ручьях Баллоны и Малибу, стада белохвостых вилорогих антилоп на холмах Болдуин и на равнине Тастин, кондоров с 13-футовым (4 м) размахом крыльев над горой Голливуд, морских выдр у Палос-Вердеса и острова Дэдмэнс-Айленд, радужную форель в Рио-Порсиункуле (река Лос-Анджелес), ласок в Ла-Сьенеге, пятнистых и рыжих рысей в Арройо-Секо, серых волков около Миссии Сан-Габриэль и, повсюду, в местах, которые называли «лучшим ареалом гризли на Земле», Ursus borribilis – большого бурого медведя. В горах Сан-Габриэль также водились барсуки, толсторогие бараны, беркуты и южные белоголовые орлы, а на горной окраине Южной Калифорнии, в округах Риверсайд и Сан-Диего, вероятно, обитали ягуары (которых в начале нашего века еще можно было встретить в дельте реки Колорадо)519.

Первые впечатления путешественников XIX века о Южной Калифорнии часто складывались из необыкновенных видов дикой природы. Для Ричарда Генри Дана в 1830‑х годах это было зрелище залива Сан-Педро, где киты с силой бились о якорные цепи и грозили перевернуть баркасы.

Обернувшись, мы увидели огромного, шершавого, горбатого кита, который медленно проплыл перед носом нашего судна, в трех или четырех ярдах [2,7–3,7 м] от форштевня. Это было отвратительное существо; кожа грубая, заросшая, железно-серого цвета520.

Августин Ханссенс, только приехавший из Мексики в 1834 году, был впечатлен «огромной медведицей», которая преследовала его по дороге в Санта-Инес521. Точно так же Гораций Белл, который приехал в начале 1850‑х годов, был ошеломлен, обнаружив, что гризли «более многочисленны, чем свиньи» и делают «разведение скота совершенно невозможным… в Топанго-Малибу, Ла-Лагуна-де-Чико, Лопесе и других местах»522. Хьюго Рейд (в 1832 году) и Харрис Ньюмарк (в 1853 году), избрав другой конец фаунистической шкалы, были поражены огромным мегаполисом грызунов, простиравшимся на равнинах к северу от Сан-Педро. Рейд жаловался, что белки, кролики и суслики «настолько изрыли поверхность земли, что ездить не по дороге быстрее, чем шагом, стало опасно». Охваченный ужасом Ньюмарк, который принял тысячи сусликов «за обычных крыс», почувствовал себя так, словно «попал на другую планету»523.

Эпифаническим переживанием для таких разных путешественников, как Уильям Шейлер (в 1805 году), генерал Джеймс Раслинг (в 1866 году) и принц Людвиг Сальватор, эрцгерцог Австрии (в 1877 году), стал вид огромных колоний зимующих диких птиц вдоль дороги от залива Сан-Педро. Генерал Раслинг, который называл свою поездку из Уилмингтона в Лос-Анджелес «одним из самых прекрасных воспоминаний за всю жизнь», оставил наиболее выразительное описание:

Болота около Уилмингтона и равнины за ним были местом остановки огромных стай диких гусей во время их ежегодной миграции на север, и бесчисленные тысячи птиц наводняли эту местность. На равнинах, где они кормились молодой и сочной травой, гуси выбеливали поверхность земли иногда на целые акры вокруг и были так беспечны к опасности, что их можно было вырубить дубинкой. Генерал Баннинг говорил, что в прежние годы они были еще многочисленнее, но мы никогда не видели ничего подобного. Когда мы ехали по дороге, они поднимались по обочинам многотысячными стаями и оглашали воздух своим многоголосым гоготанием524.

Путешественники, ехавшие по краю больших болот, которые когда-то простирались на юг от Болса-Чика-Меса до Ньюпорт-Меса (сегодня это прибрежная часть округа Ориндж), сталкивались с еще более многочисленными популяциями перелетных диких птиц, относящихся к 83 различным видам. По словам одного из местных историков, «эта часть страны была одной из крупнейших естественных сред обитания диких и промысловых птиц в мире»525.

В течение первого столетия существования Лос-Анджелеса его региональная экономика в значительной степени основывалась на тотальном разграблении и уничтожении этого необыкновенного биологического богатства. 22 миллиона акров (8,9 млн га) прибрежных прерий, поросших высокой травой, представляли собой лучшие девственные пастбища из оставшихся на планете (почти не тронутые с тех пор, как восемь тысяч лет назад вымерла мегафауна), а прибрежные заросли ламинарии поддерживали гигантские популяции промысловых рыб и морских млекопитающих526. Хотя в испанскую эпоху иностранная торговля была официально запрещена, южная половина Верхней Калифорнии быстро превратилась в экономическую колонию морских капитанов Нантакета и бостонских торговцев. Жителям Новой Англии нужны были шкурки калана для торговли в Кантоне и коровьи шкуры для обувных фабрик Коннектикута и Род-Айленда. Калифорниос527, в свою очередь, отчаянно нуждались во всевозможных промышленных товарах. Хотя ранчо часто изображают как самодостаточные островки ленивого и романтического феодализма, на самом деле они были франшизами динамичного капитализма янки. В ту эпоху, что Маркс называл первоначальным накоплением, местная дикая природа оказалась зажата меж клещами торговли пушниной и рынка кожи и жира.

Первым представителем местной фауны, которому суждено было вымереть, стал калан. Хотя основные места охоты на каланов находились на тихоокеанском северо-западе и полуострове Аляска, уже в 1796 году американские корабли стали заходить в Верхнюю Калифорнию. Мех южного калана был не так ценен, но лежбища были менее истощены, а обращенные в христианство аборигены менее опасны, чем воинственные племена северо-запада. С 1803 по 1813 год американцы «занимались браконьерством вдоль калифорнийского побережья совместно с русскими, причем последние предоставляли алеутских и кадьякских охотников и байдарки, а первые – корабли». Превосходные алеутские охотники, вероятно, убили до 30 000 выдр, сохранив лишь остаточную популяцию, на которую американцы охотились уже в партнерстве с мексиканцами в 1820‑х годах. За некоторое время до Американо-мексиканской войны животное полностью исчезло из традиционных мест обитания в прибрежных водах Нижней и Южной Калифорнии. В тот же период Hudson’s Bay Company и американские горцы отловили большую часть бобров, речных выдр и норок в штате528.

Тощие длиннорогие быки, которых миссионеры выпустили на равнину Лос-Анджелеса, прямые потомки животных, привезенных Колумбом с Канарских островов на Эспаньолу529 в 1493 году, вызвали экологическую катастрофу гораздо большего масштаба. О скотоводческих фронтирах Нового Света говорят как о спекулятивных и крайне разрушительных мероприятиях по «освоению почвы». На льяносах Колумбии и Венесуэлы, в пампасах Уругвая и Аргентины, в сертанах Бразилии, в прериях Техаса или на прибрежных равнинах Южной Калифорнии природа разводила скот без вмешательства человека. Фактически историки утверждают, что испанцы просто «засеяли» пастбища скотом530. Подкормки почти не использовались, а водные ресурсы ранчо состояли из естественных ручьев и сьенег, в редких случаях дополненных небольшими плотинами и искусственными прудами. Большая часть работы на ранчо по-прежнему напоминала охоту, и длиннорогие быки сохраняли инстинкты и повадки дичи. Внедренный в практически непаханые экосистемы, скот действовал подобно многочисленным бульдозерам, уничтожая аборигенный ландшафт.

Калифорниос на перегоне скота

В недавней работе, посвященной экологическим последствиям завоевания Мексики, Элинор Мелвилл использует современные исследования экспоненциальной динамики популяций при «вторжении копытных» для оленей, овец и крупного рогатого скота, чтобы объяснить разрушительное и зачастую необратимое воздействие испанского скотоводства на экосистемы Нового