Читать книгу - "Экология страха. Лос-Анджелес и воображение катастрофы - Майк Дэвис"

Калифорнии точку зрения «Буна и Крокетта» убедительно отстаивал Чарльз Фредерик Холдер, выдающийся натуралист и биограф Луи Агассиса, преподававший зоологию в Институте Трупа в Пасадене (предшественнике Калтеха). Друг Рузвельта и Гриннелла, а также знаменитых калифорнийцев Дэвида Старра Джордана (президента Стэнфорда) и Генри Хантингтона (железнодорожного барона), Холдер переехал в Пасадену по состоянию здоровья в 1885 году, в преддверии великого бума. Сравнивая современную Пасадену с Флоренцией и Ниццей, он назвал ее «самым богатым городом такого размера в мире»562. С несравненным энтузиазмом относясь к природе Южной Калифорнии, он проповедовал своим патрицианским друзьям спортивную жизнь в седле. Охотничий кружок Холдера быстро превратился в охотничий клуб «Вэлли», святая святых общества Пасадены начала XX века. Десятилетие спустя, разгневанный коммерческим перевыловом рыбы в местных водах, он основал столь же знаменитый и эксклюзивный «Клуб тунца» в Авалоне, чтобы поощрять соревновательную любительскую спортивную рыбалку в качестве альтернативы динамиту и жаберным сетям «бессердечных промысловиков»563.

Ко второму сроку Теодора Рузвельта в Лос-Анджелесе насчитывалось около сорока клубов любителей оружия и снастей, включая эксклюзивные утиные клубы, которые арендовали огромные участки прибрежных болот в Плайя-дель-Рей, Болса-Чика, заливе Аламитос и заливе Ньюпорт. Многие из крупных сохранившихся ранчо, таких как ранчо Санта-Анита Лаки Болдуина или ранчо Ирвайн, регулярно устраивали конную охоту564. Эти охотничьи клубы в гораздо большей степени, чем полдюжины зарождающихся гольф-клубов, представляли собой своеобразную социальную матрицу для новой элиты, сформировавшейся после бума конца 1880‑х годов. Они определяли псевдофеодальный образ жизни, сочетавший в себе постфронтирный этос «Буна и Крокетта», благородное приключение и «романтику испанских ранчо». Удивительная книга Холдера «Жизнь на природе: спорт с удочкой, ружьем, лошадью и гончими в Южной Калифорнии» 1906 года изображает богатых переселенцев из Бостона и Чикаго, теперь одетых в серапе и сомбреро, несущихся через апельсиновые рощи на своих любимых индейских пони в погоне за лисой, рысью и койотом.

Чарльз Фредерик Холдер

Холдер, обладая тонким взглядом натуралиста, запечатлел Южную Калифорнию в тот особый исторический момент, когда дикость и урбанизация удерживали друг друга в шатком равновесии. «Вряд ли найдется деревня, поселок или город, – хвалился Холдер, – где на небольшом расстоянии нет дикой природы в той или иной форме»565. Недавно получившее популярность бунгало все еще оставалось лишь усовершенствованным охотничьим домиком по соседству с фруктовым садом или арройо, а хорошая охота начиналась у городской черты Лос-Анджелеса. (Так, Бойл Уоркман вспоминал, что еще в 1870‑х годах он мог стрелять диких уток со своего крыльца в Бойл-Хайтс, расположенном напротив Даунтауна.)566 Несмотря на почти полное исчезновение местных гризли, вилорогих антилоп, кондоров и толсторогов, по поводу которого он выражал сожаление, другие дикие виды оставались неизменной частью ландшафта. На задворках Плайя-дель-Рей все еще водились цапли, на Сентинела-Хиллз – великолепные журавли, над Малибу парили лысые орлы, а в «морских болотах» вдоль побережья плавали мириады уток. В рыболовных лагерях в каньоне Сан-Габриэль, как и в пользующихся популярностью клубах «Крил» и «Бейт», ловилось огромное количество форели, а над Лагуна-Хиллз и Пуэнте-Хиллз по-прежнему роились бесчисленные перепела. Охотники из Пасадены регулярно гоняли рысей по Хайленд-Парку и выслеживали оленей в Арройо-Секо и Ла-Каньяде, а их коллеги из охотничьего клуба «Сантьяго» в округе Ориндж могли похвастаться лучшей охотой на лис к западу от Шенандоа567.

При каждом удобном случае Холдер противопоставлял благородную этику южнокалифорнийского спортсмена грубой жестокости типичного промыслового охотника или браконьера-плебея (и те и другие часто были иммигрантами или небелыми). Загонная охота на кроликов, например, описывается как «трусливая, жестокая игра», в то время как двадцать конных джентльменов и их борзые, напротив, занимаются «тяжелым, яростным, опасным спортом, заяц находится на открытой местности и имеет преимущество». Аналогично,

выйти с ружьем и стрелять в койота – значит опуститься до уровня промыслового охотника, но охотиться на одного из самых быстрых диких животных на открытом пространстве, преследуя его верхом, не выбирая местность, – это честный и справедливый спорт, заслуживающий одобрения568.

«Необычайная сложность» рельефа арройо и предгорий в Лос-Анджелесе была источником постоянных трудностей и небывалого азарта для новичков, привыкших к более пологому рельефу восточных охотничьих угодий. Холдер наделял охотников, готовых противостоять экстремальным условиям местных гор, почти мифическим статусом. «Нет более сложного вида спорта, – гордо заявлял он, – чем охота на оленей в Сьерра-Мадре без собак». Аналогичным образом, «предполагается, что рыболов из Южной Калифорнии – это любитель горных восхождений»569. Такая романтизация жизни на природе, конечно же, имела своей целью облагородить образ тех, кто в ней участвовал. Таким образом, тяжелая верховая прогулка по лесистому Арройо-Секо или долгое восхождение вдоль изрезанного русла Уэст-Форка, притока реки Сан-Габриэль, могли превратить тучных банкиров и затюканных женами риелторов в нахрапистые копии самого Теодора Рузвельта.

Однако эта энергичная «жизнь на природе» со всеми ее неистовыми метаниями туда-сюда по сельской местности неизбежно приводила к социальному напряжению, поскольку вступала в противоречие с оседлой культурой большинства. «Часть удовольствия, – признавал Холдер, – заключалась в прохождении полосы препятствий из чужих дворов и садов». Напряженные столкновения с разъяренными овцеводами или владельцами цитрусовых ранчо были обычным делом, и Холдер был почти готов признать, что его высокодуховный спорт часто превращался в хулиганство. «Мы неминуемо загоняли дичь. Если это не был койот, лиса или дикая кошка, то это был китаец, осел или собака»570. В долгосрочной перспективе конное рузвельтовское дворянство было несовместимо с городами-садами и автомобилями. Освоение земли взяло верх над стилем жизни.

По мере того как разрастающиеся пригороды поглощали дикие уголки, некоторые из наиболее романтичных представителей старой элиты переехали из Пасадены в Санта-Барбару, где до сих пор сохранился конный фарс испанской Калифорнии – богатые торговцы автомобилями, восседающие подобно «донам» на жеребцах с серебряной упряжью. Другие состоятельные любители активного отдыха просто перенесли свои охотничьи домики и засидки на уток в Сьерру и долину Империал, которые превратились в рекреационные колонии для элиты Лос-Анджелеса571. Другие сублимировали охоту в новое увлечение поло, которое пропагандировал Уилл Роджерс из своего роскошного поместья в Пасифик-Палисейдс. Но большинство представителей высшего света 1920‑х годов просто променяли кровавый спорт – со всеми его страстями и опасностями – на поле для гольфа и яхт-клуб.

Даже когда любимая им культура охоты начала медленно угасать, Холдер вместе с другими спортсменами из высшего класса, такими как граф Яро фон Шмидт из оружейного клуба «Болса-Чика» и Джеймс Ирвайн с огромного ранчо Ирвайн, вступил в борьбу за регулирование охотничьих франшиз, чтобы исключить как промысловиков, так и традиционных охотников. Как президент Лиги защиты дикой природы Америки, он пользовался поддержкой не только оружейных и рыболовных клубов, но и Калифорнийской федерации женских клубов (в которую входило большинство жен спортсменов), а также групп защитников природы, таких как Общество Одюбона и «Сьерра-клуб»572. Их кампания за «запрет продажи дичи» наряду с требованиями создания охотничьих резерватов, введения должности егерей, охотничьих лицензий и искоренения коррупции в Комиссии по рыбе и дичи были классическим примером движения за реформы эпохи прогрессивизма, в котором переплетались этнические, классовые и региональные интересы573.

В воображении прогрессистов нравственные вселенные противоборствующих рас и этнических групп четко разграничивались их отношением к дикой природе. Охрана дикой природы «отражала культуру „англосаксонской“ Америки против культуры новоприбывших иммигрантов и ценности среднего класса против ценностей низших слоев населения»574. Кампания против промысловой охоты плавно переросла в нативистский крестовый поход против китайских креветочников, черных и итальянских птицеловов, пайков из числа белых бедняков и калифорнийских охотников-индейцев,