Читать книгу - "Экология страха. Лос-Анджелес и воображение катастрофы - Майк Дэвис"

Света. Наряду с уничтожением местной растительности интенсивный выпас привел к уплотнению почвы, что повлекло за собой увеличение стока и ускорение эрозии. К концу XVI века некогда процветающие пахотные земли в центральной Мексике превратились в безжизненные пустоши531.

Благодаря миллиону голов миссионерского скота к 1830‑м годам в районе Лос-Анджелеса образовался аналогичный «покоренный ландшафт», как называет его Мелвилл; фактически разведение скота, вероятно, в пять раз увеличило скорость эрозии и оставило на равнинах глубокие сухие овраги – арройо532. Уже к концу XVIII века испанские чиновники беспокоились о перевыпасе на местных ранчо. И у них были на то основания: в одном из недавних исследований утверждается, что уже в 1821 году поголовье длиннорогих быков значительно превысило несущую способность пастбищ. Огромные стада – 120 000 шкур было экспортировано только из Сан-Педро в 1834 году – нанесли непоправимый ущерб хрупким экосистемам прерий и дубовых саванн533.

Помимо «крупного рогатого скота на тысяче холмов», в Южной Калифорнии также имелись мириады mestenos (мустангов, одичавших лошадей), численность которых настолько превышала возможный спрос, что лучшие верховые лошади продавались всего за 50 центов534. Драконовское решение, принятое после 1805 года, заключалось в учреждении периодического matanzas (забоя), чтобы уменьшить давление на пастбища от избыточного скота и мустангов. Только в 1812 году по всей Верхней Калифорнии было убито, возможно, до 30 000 диких лошадей535. Убийство лошадей считалось одной из основных гражданских обязанностей, и такие разгильдяи, как дон Хуан Хосе Домингес, подвергались суровому осуждению со стороны соседей. (Усердному преемнику Домингеса, Антонио Марии Луго, потребовалось два года кропотливой работы, чтобы истребить размножившихся mestenos на ранчо Сан-Педро.)536

Однако популяции быстро восстанавливались, и mestenos – вроде тех, что мчатся по долине Сан-Фернандо на одной из ранних картин Джеймса Уокера, – оставались самым ярким символом экономики ранчо537. Даже в 1850‑х годах Гораций Белл по-прежнему восхищался «огромными табунами лошадей», а немецкие поселенцы-коммунисты в Анахайме вели отчаянную борьбу с мустангами, чтобы те не вытоптали их драгоценный виноградник538.

Более того, одичавшие лошади и крупный рогатый скот вышли за экологические границы экономики ранчо и стали новым культурным капиталом для коренных калифорнийских обществ, пытавшихся приспособиться к шоку завоевания. На окраинах Южной Калифорнии, в южной части долины Сан-Хоакин и в высокой пустыне, среди разношерстных общин йокутов, пайютов, мохаве, а также беглых чумашей и тонгва возникла уникальная кочевая культура, перешедшая на конину в качестве основной пищи. Если бы не эпидемии малярии и оспы 1830‑х годов, которые унесли жизни по меньшей мере трех четвертей некрещеного коренного населения, история Калифорнии могла бы сложиться совсем по-другому. Как предположил Вудро Бора, первый историк, сосредоточивший внимание на влиянии лошадей на аборигенов Калифорнии:

К 1840‑м годам во внутренних районах Калифорнии сформировалось обновленное и изменившееся индейское общество, которое разрабатывало тактику и средства борьбы с испаноязычными поселенцами. <…> Вероятно, возникла бы новая культура апачей, которая могла бы так же ярко заявить о себе, как это сделали апачи и команчи на Юго-Западе, защищаясь от мексиканцев и англо-американцев539.

Между тем давление от выпаса сотен тысяч голов крупного рогатого скота и десятков тысяч лошадей способствовало беспрецедентному растительному нашествию. По мнению ведущего специалиста по калифорнийским лугам, «мало где на земле, если вообще где-либо, происходила такая массовая замена местных растений интродуцированными видами»540. Выносливые средиземноморские травы и сорняки, которые, вероятно, были завезены в виде семян в соломе, используемой для упаковки предметов культа, быстро вытеснили исконные виды прерий. В отличие от местных многолетних кустовых злаков, вторгшиеся однолетники развивались под воздействием травоядных в течение тысячелетий, и поэтому были оптимально приспособлены к условиям ареалов с перевыпасом. Одновременно с этим в окружающую среду проникало множество других захватчиков – растений и животных, включая такие ставшие уже универсальными виды, как дикая горчица, ядовитый болиголов, перечное дерево, домовая мышь, аргентинский муравей и медоносная пчела. Среди крупных млекопитающих вилорогая антилопа была вытеснена с прибрежных пастбищ лошадьми и крупным рогатым скотом вместе со своим главным хищником, серым волком (редко встречающимся после 1850 года)541.

Впрочем, оппортунистический гризли благополучно приспособился к новой диете, состоящей из говядины и конины. Хотя на гризли все чаще охотились для развлечения, а иногда даже устраивали бои медведей с быками на площади, их популяция, судя по всему, резко возросла в эпоху скотоводства.

Во времена Миссии и Мексики они размножались, потому что могли питаться домашним скотом и тушами, которые выбрасывали владельцы ранчо, зарабатывавшие продажей шкур и жира, что обеспечивало гризли один из самых больших источников дармовой пищи во всей истории медвежьих. Гризли ели лошадей, застреленных во время засухи, потребляли выброшенные после охоты на оленей и китобойного промысла остатки мяса, совершали набеги на овчарни и пасеки. Они прятались в ивах вдоль реки Лос-Анджелес и убивали лошадей, забредших туда в поисках тени. Они ели виноград в виноградниках Сан-Габриэля542.

Золотая лихорадка дала вторую жизнь экономике ранчо после краха торговли кожей и жиром в начале 1840‑х годов. Сто тысяч голодных золотоискателей в предгорьях Сьерры моментально обеспечили спрос для всей говядины, которую могла произвести Южная Калифорния. Однако к концу 1850‑х годов южные ранчо стали конкурировать с новыми скотоводческими комплексами Калифорнийской долины, где содержались бычки более высокого качества, а также с быками, привезенными из Техаса. Когда цены на говядину упали, местные владельцы ранчо увеличили свои стада в отчаянной попытке сохранить суммарный доход. Последовавший за этим перевыпас был безрассудной ставкой на погоду. И южные калифорнийцы проиграли.

Самая сильная буря в истории Калифорнии началась в канун Рождества 1861 года. Дожди шли без перерыва в течение 45 дней и превратили большую часть прибрежной равнины от современного Голливуда до Ньюпорт-Бич в гигантское внутреннее море. Целые населенные пункты, такие как новомексиканское поселение Агуа-Манса в округе Сан-Бернардино, были разрушены, а тысячи голов скота утонули. За этим Ноевым потопом последовала безжалостная засуха, длившаяся с лета 1862 года по осень 1864 года. В то время как внимание всего мира было приковано к Энтитему и Геттисбергу543, гибридная янки-мексиканская сквайрархия Южной Калифорнии наблюдала за гибелью сотен тысяч голов скота. Кульминацией засухи стала экологическая катастрофа масштаба Сахеля. Умирающий, обезумевший скот и лошади ободрали все, до последнего зеленого стебелька или листика. Оставшаяся скудная растительность была съедена нашествием chapules (саранчи), внезапно налетевшей в 1864 году. Ивовый частокол, возведенный колонией Анахайм для защиты от mestenos, теперь стал защитой от голодного скота544. Дожди, когда они наконец снова пошли, прорезали сотни арройо в голой земле, смыв почти четверть плодородного верхнего слоя почвы. Некогда зеленеющие долины превратились в пустыни545.

Рассказы современников подчеркивают это безмолвное запустение: «Широкие участки хребта полностью лишены растительности, огромные участки земли вытоптаны до порошкообразной пыли, подхватываемой вихрями, проносящимися по иссушенной равнине». Другой поселенец оплакивал «опустошенную землю, без людей и городов, без деревьев и возделанных полей»546. Однако покинутые скотоводческие фермы вскоре пополнились десятками тысяч овец, поскольку овцеводы из Монтерея, разжиревшие после шерстяного бума Гражданской войны, скупали южные ранчо по бросовым ценам. Эра овец, которая в значительной степени оправдала жалобы Джона Мьюира на то, что эти животные представляют собой просто-напросто «копытную саранчу», продлилась едва ли десять лет, прежде чем новая засуха, совпавшая с голодом и эпидемиями, вызванными Эль-Ниньо, снова уничтожила стада. В качестве крайней меры тысячи овец были скормлены свиньям или перегнаны через