Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

Троцкий снова назначает дату, к которой Французская компартия должна изгнать, согласно своим обязательствам, всех «сектантов» и «карьеристов». В нескольких случаях он выступает как арбитр соперничающих группировок и устанавливает для них закон. Правда, все это — крайние и исключительные примеры. Троцкий никогда не грубил и не льстил своим подчиненным по Коминтерну, как это делали Зиновьев, а потом Сталин, и неизменно поощрял их к тому, чтобы они высказывали все, что думают о российской партии, так же откровенно, как сам отзывался о работе их партий. Не его вина, что иностранные коммунисты редко ощущали в себе достаточно уверенности, чтобы говорить со всей искренностью. Троцкий и прежде и потом относился к Исполкому как к истинно интернациональному органу и работал в нем, исходя из общих принципов коммунизма, а не конкретных российских интересов. Именно в таком духе он пользовался широкими полномочиями, которыми Исполком обладал согласно уставу.

Однако реальное преобладание российской партии чрезвычайно облегчало использование устава как законной рамки для установления фактической диктатуры России в Коминтерне. Зиновьев занимался этим еще до 1923 года, до поры до времени сталкиваясь с противодействием Ленина и Троцкого. Впоследствии все препоны исчезли. Более того, внутренняя демократия и не могла уцелеть в Коминтерне после того, как он стал придатком к российской партии. Привычка к «подмене» распространялась на все движение, и вожди большевистской «старой гвардии» стали видеть в себе опекунов не только российского рабочего класса, но и рабочих всего мира.

В 1923 —1924 годах Зиновьев и Сталин всерьез приступили к перекройке европейского коммунистического движения по новому русскому образцу. Они не могли потерпеть в Коминтерне оппозиции, которую решительно стремились подавить в собственной партии. Аналогично тому, как запрет 1921 года на внутрипартийные фракции пригодился, чтобы подорвать влияние 'Троцкого в России, они воспользовались широкими полномочиями, которыми обладали согласно уставу Коминтерна, чтобы лишить Троцкого влияния за рубежом. Троцкий сам одобрил и запрет 1921 года, и устав Коминтерна. Его противники замышляли свои действия так, чтобы каждый их шаг выглядел как логическое продолжение тех принципов и прецедентов, которые были заложены с согласия Троцкого, если не по его прямой инициативе. Троцкого побеждали его собственным оружием, только он сам никогда не пользовался этим оружием для аналогичных целей или с аналогичной свирепостью. Он порой угрожал иностранным коммунистам дисциплинарными санкциями; триумвиры же понижали их, смещали и обличали в массовом порядке. Троцкий требовал, чтобы Коминтерн в соответствии со своей программой не терпел никакого буржуазного пацифизма, никакого «сектантства» и никакого «социал-патриотизма». Триумвиры же очищали Коминтерн от «троцкизма», который прежде считался чуть ли не синонимом коммунизма.

В мае XIII съезд российской компартии закрыл дискуссии, которые начались после провозглашения «нового курса». Троцкий не мог выступать с новыми аргументами, не рискуя быть обвиненным в нарушении дисциплины, и поэтому молчал. Когда-то он с восхищением описывал ту самодисциплину, которая заставляла Жореса при необходимости подставлять «свою бычью шею под ярмо партийной дисциплины», но сейчас подставил собственную шею под куда более тяжелое ярмо и воздерживался от публичных дискуссий по поводу экономической политики партии и внутрипартийного режима — на эти темы было наложено табу. И все же Троцкий не мог примириться с тем, что его заклеймили как «полуменьшевика, виновного в мелкобуржуазных отклонениях от ленинизма». Лишившись возможности обсуждать важнейшие вопросы политики, он обратился к истории, чтобы найти там отмщение. Такая возможность представилась ему, когда Государственное издательство, выполняя прежнее решение ЦК издать многотомное собрание сочинений Троцкого, подготовило к печати том, содержавший его речи и работы 1917 года. Троцкий снабдил том длинным предисловием под названием «Уроки Октября». Том вышел осенью 1924 года и немедленно поднял бурю.

Речи и сочинения Троцкого 1917 года ярко доказывали беспочвенность заявлений о том, что Троцкий — неисправившийся меньшевик; они напомнили партии о роли Троцкого в революции и его тогдашней непоколебимой непримиримости с меньшевиками. Такое напоминание было очень кстати. Историческая память народов, социальных классов и партий коротка, особенно во времена великих потрясений, когда головокружительные события одного года вымывают из людских умов воспоминания о событиях предыдущих лет, когда поколения или возрастные группы в бешеном темпе сменяют друг друга в политической жизни, когда ветераны былых боев стремительно уменьшаются в числе, рассеиваются или отходят от дел из-за утомления и усталости, после чего молодежь бросается в новые битвы, не слишком представляя себе, что было раньше. В 1924 году те, кто входил в партию большевиков с первых дней 1917 года, уже составляли менее 1 процента от ее численности. Для массы молодых партийцев революция успела стать мифом, столь же туманным, сколь и героическим. Прежние политические схватки с их запутанной расстановкой сил казались более чем далекими и нереальными. Молодые коммунисты, например, были уверены, что большевики и меньшевики всегда противостояли друг другу как непримиримые враги, потому что на их памяти по-иному не бывало. Они едва ли могли себе представить, что в течение многих лет те и другие представляли собой две фракции одной партии, придерживавшиеся общих принципов, ссорившиеся и порывавшие друг с другом, но неизменно пытавшиеся преодолеть разногласия. Еще более непостижимым казалось то, что многие вожди большевиков пытались примириться с меньшевиками даже в 1917 году.

Поэтому молодежь была потрясена, узнав, что прославленный наркомвоенмор когда-то был меньшевиком или полуменьшевиком, и многие были склонны верить триумвирам, заявлявшим, что бывший меньшевик всегда останется меньшевиком. Ничто не могло потрясти их веру более серьезно, чем знакомство с речами и статьями Троцкого за 1917 год, продемонстрировавшими всю лживость недавней антитроцкистской кампании. Таким образом, одна лишь публикация старых работ Троцкого стала вызовом его противникам, но в -Уроках Октября» Троцкий открыто бросил им перчатку.

Свое эссе Троцкий начал с собственной интерпретации ис-гории и традиций партии; этой интерпретацией он не только мстил за себя, но и подвергал сомнению послужной список большинства своих врагов. История партии, писал он, распадается на три отчетливых периода: годы подготовки к 1917 году; решающее испытание в 1917 году и постреволюционную эпоху. Для каждого из этих периодов характерны собственные проблемы и особенности, каждый обладает своим значением. Но пик большевизма приходится на второй период. Революционная партия проверяется настоящей революцией, так же как армия проверяется в настоящей битве. О вождях и членах партии следует в конечном счете судить, исходя из их поведения во время этого испытания; соответственно, их поступки в период подготовки сравнительно несущественны. О большевике следует судить не по его поступкам и речам до 1917 года, в течение запутанных и отчасти «несущественных маневров эмигрантской политики», а по тому, что он сказал и сделал в 1917 году.