Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

мысль. Но нас не стали допрашивать. Нас просто-напросто стали расстреливать в упор. Бежать было некуда, и мы падали как подкошенные: живые на мертвых, мертвые на живых.

Тишина наступила так же неожиданно, как и была нарушена.

— Строиться по пятеркам возле ворот! — загорланили палачи.

Я выбрался из-под трупов и увидел, как то тут, то там поднимаются люди и машинально плетутся к воротам. Вслед за другими поплелся и я. А во дворе тюрьмы остались трупы наших безвестных товарищей.

Проходя мимо фельдфебеля, я слышал, как он докладывал старшему в чине:

— Прошу прощения, немного не рассчитал, господин оберштурмфюрер. Больше, чем надо, осталось в живых, но я постараюсь запихнуть в вагоны всех.

В белостокском лагере, куда мы попали, свирепствовала эпидемия тифа. Я сделал попытку бежать и оттуда вместе с тремя другими командирами. Нас поймали, избили и отправили на торфоразработки в Восточную Пруссию.

«Человек с плеткой» — предатель, по фамилии Нестеренко, часами заставлял нас простаивать в ледяной воде.

«Выслуживается, гад, — думали мы. — Ну погоди, воздастся тебе за наши муки».

Надо было бороться. Однажды майор Романов и старший лейтенант Василий Сазонов поручили мне и военинженеру Леониду Никольскому вывести из строя бункер для прессования торфа. Брошенный в барабан камень сделал свое дело. Прессовка прекратилась. Прямых подозрений у наших палачей не оказалось, но меня избили до полусмерти. Искалеченный, я уже не мог работать и ждал только смерти. Но меня выручили друзья.

Нестеренко получил анонимную записку: «Или жизнь Потапову или смерть тебе».

Нестеренко оглянулся как затравленный зверь и, дрожа за собственную шкуру, отправил меня в госпиталь. Работавший там русский врач Лебедев вовремя сделал переливание крови — и я остался в живых.

Шел октябрь 1942 года, когда меня с группой военнопленных привезли в пересыльный лагерь «2-Б» в городе Гугенштейне. Издевательства и избиения полицаев довели узников до крайнего ожесточения. С особой остротой воспринимала издевательское обращение группа советских командиров. Нас было тринадцать человек. Когда терпение лопнуло, мы решили рассчитаться с наиболее ненавистными предателями, продавшимися фашистам за кусок хлеба.

В ночь перед этапом мы ворвались в барак полицейских, перевязали и начали бить их досками от нар, табуретами, сапогами… Окровавленные тела забрасывали в одеялах под нары. Убили и Нестеренко.

Коменданту лагеря удалось арестовать зачинщиков расправы с предателями, но, опасаясь всеобщего возмущения, он не посмел нас расстрелять и побыстрее отправил в другой лагерь.

В лагере «3-Б», в городе Фюрнстенберге, наша группа вначале вела себя тихо. Но едва в лагерь просочились вести о сталинградской победе, нас охватило необыкновенное воодушевление и жажда мести. Мы начали распространять листовки, которые писал по ночам Вася Сазонов.

«Держитесь, Советские люди! — говорилось в одной из них. — Война закончится для фашистов всеобщим Сталинградом».

Как-то, глядя на одного из полицейских, я вполголоса проговорил:

— С каким удовольствием я выколол бы этому гаду глаза.

Полицейский услышал. Вечером громадный верзила, по прозвищу Усач, одним ударом сшиб меня с ног и стал топтать сапогами. Кровь хлынула из горла. Мне с трудом удалось уползти под нары и тем спастись от смерти. Думал, не выживу. Но товарищи вы́ходили и на этот раз.

Едва поднялся на ноги — узнал сногсшибательную новость: в лагере появился Дубинский, полицейский, недобитый нами в Гугенштейне.

— Теперь пиши пропало, — сказал мне кто-то и друзей. — Теперь нам гестапо не миновать.

Действительно, нас по одному стал вызывать чиновник гестапо Краузе. Он требовал одного — выдачи организаторов «бунта» в Гугенштейне. Но жестокие пытки результатов не дали: никто из нас никого не выдал. И все же приговор для всех тринадцати был один: расстрел.

Потянулись страшные дни ожидания. Пока приговор Краузе рассматривался в берлинском гестапо, каждый из нас пережил не одну жуткую ночь, не один кошмарный день. Однако приговор не был утвержден. Видимо, в глазах нацистов расправа со «своими» предателями была не таким уж тяжким преступлением.

Новый приговор гласил: «За борьбу против Великой Германии, строящей новый порядок на земле, заменить расстрел тяжелыми государственными работами с пожизненным заключением в концлагере».

«Большой» Заксенхаузен

Ораниенбург… Название города, куда нас доставили январским утром, ничего нам не говорило. Но вид солдат, одетых в мышиного цвета эсэсовскую форму, добра не предвещал. Грубо, с пинками, нас построили и повели в лагерь. То и дело встречались заключенные в полосатых костюмах, расчищавшие дорогу. «Вот и мы такими станем, сверлила мозг отчаянная мысль, — покорными, ко всему безучастными». Но эту мысль прогоняла другая: «Нет, не имеешь права ты, Илларион, ленинградский комсомолец, командир Советской Армии, падать духом! Лучше смерть, чем жизнь на коленях».

Мы не сразу попали в карантин. Несколько часов пришлось мерзнуть под открытым небом. За это время часть наших товарищей увели куда-то, и мы больше никогда их не видели.

— На погибель погнали, — разъяснили потом заключенные, томившиеся в лагере. — Кто приговорен к смерти, тот в лагерь не попадает, а прямо на станцию уничтожения.

Впечатления первого лагерного дня были ужасны. Едкий, с примесью жженой резины, запах, пинки, плевки, злые окрики… Все вокруг злое, чужое. Вдруг — чей-то голос на карантинном дворе:

— Ленинградцы есть?

— Есть, — обрадовался я.

Ко мне подошел пожилой, невысокого роста человек, с глубоко запавшими карими глазами.

— Майор Андрей Ковшов, — назвался он. — А вы?

Я представился и тут же засыпал нового знакомого вопросами: как там, у наших, на востоке?

Ковшов принес газету, и я прочитал сводку немецкого командования. Утешительного было мало. Кроме Сталинградского, на других фронтах крупных перемен не было.

Вечером, когда мы укладывались спать, Ковшов познакомил меня с немецким коммунистом Стефаном.

Вскоре я вошел в курс лагерной жизни и усвоил заповеди заключенных: 1) беречь обувь: без обуви простудишься и угодишь в крематорий, 2) не рыскать по мусорным ямам как бы ни мучил голод — дольше проживешь, 3) не надрываться на работе — беречь силы, 4) ничего не брать у товарищей и тащить все, что плохо лежит, у эсэсовцев, 5) крепить дружбу между заключенными и готовиться к самоосвобождению.

Срок пребывания в карантине подходил к концу. Мне очень хотелось попасть в один барак с Андреем Ковшовым. Я сказал об этом Стефану.

— Хорошо, ответил Стефан. — Я подумаю.

«Подумает! Что он может сделать, такой же заключенный, как мы», — мелькнула мысль. Но, как оказалось, Стефан мог многое. Благодаря стараниям его друга, работавшего в лагерной канцелярии, мое желание исполнилось.

Старостой барака № 67, куда поместили нас с Ковшовым, был хромоногий костолом Вилли. Угрюмый, молчаливый бандит, он изъяснялся с нами больше резиновой дубинкой, нежели языком. Однажды ему показалось, что мой живот