Читать книгу - "Экология страха. Лос-Анджелес и воображение катастрофы - Майк Дэвис"

оппортунистические виды, адаптирующиеся к различным средам обитания, обычно выживают и даже процветают, в то время как специализированные виды, приспособленные к узкому кругу условий, обычно погибают.

В списке «вредителей» Южной Калифорнии есть как низменные, так и возвышенные создания. Воро́ны, во́роны, сойки, скунсы, еноты, олени и койоты, вероятно, существуют сейчас в гораздо большем количестве, чем в момент первого контакта с европейцами в конце XVIII века. Голуби, воробьи и крысы – виды, обитающие по соседству с человеком, – были завезены испанскими колонистами, а скворцы и красные лисицы – это недавние переселенцы с Востока. Хотя оценки численности пум противоречивы (а некоторые популяции в таких местах, как горы Санта-Ана, холмы Пуэнте и горы Санта-Моника, недавно стали изолированными и, возможно, обречены), данные разных переписей в Южной Калифорнии подтверждают предположение о значительном увеличении их численности. Если исходить из оценки нынешней популяции в Йеллоустоне, сделанной Морисом Хорнекером, то пум на границе между пригородами и чапаралем в Лос-Анджелесе значительно больше, чем в национальном парке, который для большинства американцев представляет собой «дикую природу»510. Это прямо противоречит тому, что обычно пишут в учебниках511.

Взаимодействие между дикой и городской природой происходит в пространственных рамках того, что экологи называют «экотоном»: переходной зоной между биологическими сообществами, чьи границы могут быть относительно резкими (как между чапаралем и газоном) или плавными (как между домашними, одичавшими и дикими животными). Кроме того, наука давно выявила особый «краевой эффект» экотонов – большее видовое разнообразие, возникающее в результате «смешения видов, где одни являются наиболее толерантными членами соседних сообществ, а другие – краевыми видами, свойственными самому экотону»512.

Опоссум, впервые появившийся в Калифорнии в 1910 году, – хороший кандидат на роль парадигматического «краевого вида». Несмотря на свою знаменитую тупость (размер его мозга составляет лишь 10 процентов от лисьего), он прекрасно приспособлен к ночной добыче пищи в таких нарушенных, промежуточных биотопах, как пустыри, лесополосы, придорожные ландшафты и кладбища. Это единственное млекопитающее, распространенное как в городских трущобах, так и в предгорьях513.

Иными словами, экотон «дикая природа – город» можно представить как самостоятельную экосистему, хотя и более динамичную, нелинейную и нестабильную, чем составляющие ее сообщества. Главной его особенностью является зачастую причудливая перестройка пищевых цепочек и отношений «хищник – жертва». Например, олени становятся прожорливыми любителями газонов, а койоты подсаживаются на джанкфуд, который они находят в мусорных баках. Рыси добавляют в свой рацион Felis catus domesticus (домашних кошек), а быстро растущие популяции воронов ищут сбитых на дорогах животных. Другими словами, дикая природа становится более городской в плане основных способов питания, в то время как домашние виды дичают. На промышленных пустырях южного Лос-Анджелеса стаи диких собак теперь угрожают жизни маленьких детей, а в благополучном западном Лос-Анджелесе улетевшие из клеток попугаи, расплодившиеся и образовавшие несколько диких колоний, пугают прохожих наглой болтовней. Сбежавшие из садов растения, вроде абсолютно неистребимого арундо, превратились в «сорняки Судного дня», всё больше вытесняющие местную флору.

Эта чрезвычайно сложная система постоянно меняющихся биологических взаимодействий на окраинах Лос-Анджелеса видима для большинства жителей пригородов лишь эпизодически, причем в фантасмагорическом свете. Неожиданное появление крупных диких животных в задних дворах города порой может быть очаровательным, но чаще всего оно воспринимается как угроза. В частности, койоты и пумы стали символами городского хаоса. Эти tsatsnitsam – неугодные предвестники разрушения четкой, непроницаемой, но по сути воображаемой границы между человеком и дикой природой. Идеальный пригород находится рядом с природой, но никогда не связан с ней напрямую. Дикие животные ничуть не более желанны за ограничивающей жилой район полосой травы-росички514, чем городские. Ведь в сознании большинства жителей пригородов беспорядок в центре мегаполиса образно воспроизводится на его окраинах. Неудивительно, что хищники криминализируются как нарушители границ владений и дискурсивно приравниваются к «серийным убийцам» или «участникам уличных банд». И наоборот, городская беднота постоянно демонизируется как «хищники», «дикая молодежь» и «волчьи стаи» в городской «дикой природе».

Таким образом, в чисто гегелевской манере социальное конструирование природы отражается в натурализации сугубо социальных противоречий. Ниже я предлагаю анамнез этой странной хореографии дикого и городского в Южной Калифорнии. Нет нужды объяснять, что политика дикой природы почти всегда имеет двойственную конфигурацию. С одной стороны, она связана с формированием отношения человека к животным, с другой – с классовым или этническим конфликтом, преломленным через символическую роль дикой природы в разграничении этических миров конкурирующих социальных групп. Иными словами, дикая окраина Лос-Анджелеса – это место, где естественная и социальная истории иногда могут быть интерпретированы как перевернутые образы друг друга.

Как и все «диалектические сказки» (если воспользоваться выражением Вальтера Беньямина), эта история состоит из двух частей, связанных между собой посредством странной иронии. В первой части рассказывается история взаимодействия человека с дикой природой в Южной Калифорнии: неумолимая цепь убийств и вымираний, протянувшаяся от случайной жестокости скотоводческих хозяйств XIX века и промысловых способов охоты до систематических кампаний по истреблению хищников в XX веке, проводимых во имя «научного» регулирования численности дичи. Во второй части, однако, выжившие дикие существа, возглавляемые удивительно адаптивными пумами Сьерра-Мадре, начинают кусаться в ответ, что зачастую приводит к поразительным социальным последствиям.

2. «Отстрел всего, что движется»

Подобно Богу, чье сотворение человека запустило цепную реакцию зла и добра, которая до сих пор не закончилась, человек из Южной Калифорнии, вознамерившийся переделать природу и взять на себя прерогативы Бога, положил начало большему, чем смог довести до конца.

Ричард Лиллард. Рай в опасности (1966)

Основополагающая идея американской истории заключается в том, что некоторым белым людям выпала честь увидеть лицо Бога в красоте нетронутой Дикой природы. Однако, за исключением некоторых высоких горных вершин, знаменитые исследователи, первопроходцы и колонизаторы передвигались строго в пределах культурных ландшафтов, изученных, поименованных и преобразованных коренными народами на протяжении как минимум 10 000 лет непрерывного проживания. Южная Калифорния не стала исключением. Люди и биота средиземноморского типа коэволюционировали здесь с конца последнего ледникового периода. Теперь антропологи признают, что такие коренные народы, как тонгва, чумаши и кауилла, которых когда-то высмеивали как жалких «копателей» за отсутствие у них сельскохозяйственных технологий, были настоящими «огневыми фермерами», использовавшими свои факелы для значительной модификации местной растительности. Прибрежные луга и саванны, поросшие бархатистым дубом, которыми так восхищались отцы-миссионеры, были одомашненными продуктами тысячелетий выборочного выжигания. Как подчеркивают экологические историки Томас Блэкберн и Кэт Андерсон, разнообразие местных растений и типов среды обитания «сознательно поддерживалось и, по сути, зависело от различных видов непрерывной человеческой деятельности»515. Более того, коренные калифорнийцы ловко манипулировали циклами пожаров в различных растительных сообществах, чтобы увеличить сезонную кормовую базу для оленей и мелкой дичи.

Вполне вероятно, что первобытные люди влияли на животный ландшафт побережья Южной Калифорнии и менее консервативными способами. Периодические находки древних костей или предполагаемых охотничьих артефактов заставляют задуматься о том, что люди могли охотиться в местных зарослях, еще когда равнина Лос-Анджелеса была плейстоценовым Серенгети. Некоторые исследователи даже предполагают, что палеоиндейцы были причастны к вымиранию легендарной ранчолабрейской мегафауны – мамонтов, мастодонтов, саблезубых кошек, гигантских бизонов и ужасных волков. Но, как довольно сухо отмечается в недавней публикации Южно-Калифорнийской академии наук, «совместная сезонная охота на крупных стадных животных позднего плейстоцена не находит подтверждения в археологической летописи этого региона»516. Теперь известно, что бороздки на костях смилодона, найденных на ранчо Ла-Бреа, которые раньше приписывали охотникам, образовались в результате естественного процесса, а обгоревшие останки мамонта с острова Санта-Роза могут свидетельствовать как