Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

себе под нос какую-нибудь старинную русскую песню или советский марш.

К этому времени наш «русский лагерь», ранее состоявший из одних советских военнопленных, стал менять свое лицо. В 12-й блок собрали всех малолетних детей, они жили без всякого присмотра. В 11-й блок пригнали венгерских евреев; их кормили тухлой селедкой и не давали пить. В 35-м блоке размещали привозимых из Берлина советских людей — «террористов», с крестами и буквой «Т», выжженными ляписом на лбу и щеках. Это были бежавшие из разных лагерей в Берлин военiопленные, сражавшиеся не на жизнь, а на смерть с эсэсовцами и полицией. Уже приговоренных к расстрелу, их всячески истязали на протяжении двух недель, а потом уводили на «Индустригоф».

А Эрнст вздыхал и говорил:

— Что делают, что делают… Вот сволочи!

Настала осень 1944 года. Людвига неожиданно перевели из нашего лагеря. Вслед за ним исчез и Эрнст. Мы очень сожалели о потере двух друзей, облегчавших нашу участь.

Шли дни, недели, месяцы. Нас все больше и больше томила неизвестность: состоится или нет восстание, к которому мы всей душой были готовы.

Но вот прогремели роковые выстрелы, уничтожившие 11 октября 1944 года лучших немецких и французских коммунистов в центральном лагере. Дорохов приказал всем вести себя тише воды. Восстание откладывалось. Мы все приуныли. Однако вера в будущее не угасла: гул мощной поступи родной армии докатывался и до нас.

Общаясь с заключенными «большого» Заксенхаузена, мы слышали, что эсэсовцы крупными партиями высылают обессиленных в другие лагеря, видимо потому, что местный крематорий не справлялся. Обстановка в лагере была тревожной, напряженной. Все чего-то ждали…

И вот в ночь на 2 февраля 1945 года мы услышали зычный голос:

— Всем встать и выходить строиться!

Мы не успели опомниться, как тот же голос повторил:

— Долго я буду вас ждать? Поднимайтесь быстро!

Первые соскочившие с нар остолбенели. Они увидели перед собой рыжеволосого Эрнста в чине гауптмана (капитана) СС с пистолетом на левом и кортиком на правом боку. Большой электрический фонарь висел у него на шее.

— Товарищ Эрнст?! — воскликнул кто-то.

— Я уже не товарищ. Я эсэсовец. Такова судьба. А вас я потревожил для тушения большого пожара в Берлине.

— Пойдет весь барак? — спросили из толпы.

— Нет, возьмем только сильных. Выходите во двор, будем сортировать.

Борис Дорохов, почувствовав недоброе, зашептал, проходя между коек:

— Берите с собой ножи. У кого нет, возмите по бритве. Черт его знает что это за пожар…

Человеческий поток поплыл по коридору. Эрнст освещал лицо каждого из проходящих и приговаривал:

— A-а! Иван! Заходи в умывальник. После пожара будет хорошая еда! Михаил Торопов? Борис? Заходите и вы!

Наконец подошла моя очередь. Я никогда не разговаривал с Эрнстом, но все же волновался: вдруг схватит за руку? Какое-то внутреннее чувство говорило, что этот ночной визит не принесёт ничего хорошего. Эрнст взглянул в мое обросшее щетиной лицо и пропустил. Я очутился на дворе.

Всех отобранных, а их со всех бараков набралось человек пятьдесят, построили в небольшую колонну, остальным приказали идти в барак и ложиться спать.

Вернувшись, никто из нас не разделся, даже не прилег на нары. Мы решили дождаться возвращения товарищей: сильно тревожил их неожиданный отъезд в Берлин.

Вдруг в окне вспыхнул прожектор и осветил центральную площадь лагеря. Тотчас послышалась частая беспорядочная стрельба, крики и стоны. С бьющимися сердцами стояли мы и ждали, когда придут за остальными: было ясно, что первая партия никогда не вернется в барак…

— Эх, черт возьми, — выругался я. — Почти дожили до освобождения, и вот-вот придется расставаться с жизнью.

— А мы не будем ждать смерти, — сказал Анатолий Рукояткин. Будем обороняться!

— Да что ты сделаешь голыми руками, вояка! — горько возразил кто-то Анатолию.

— Вот что, — предложил я. — Берите одеяла! Как войдут в столовую, набросимся на них, обезоружим и уничтожим.

— А дальше что?

— С оружием в руках будем ждать новых «гостей». Погибать так и так. Но жизнь свою надо продать подороже!

Но в эту памятную ночь за нами никто не пришел. Утро началось обычной поверкой, и только на работе мы узнали подробности гибели отважных подпольщиков лагеря, преимущественно советских людей. Эсэсовцы, охваченные бессильной злобой, расстреляли их, не доведя до места казни.

Вечная память вам, генерал-майор Семен Акимович Ткаченко, Борис Алексеевич Дорохов, Михаил Торопов, оружейник Владимир Черевков, майор Козловский, врач Борис Токарчук, санитар Ваня Литвинов и многие другие патриоты нашей Родины!

После расстрела их крупная партия узников Заксенхаузена была отправлена в Маутхаузен, а все военнопленные из «Арбайтскригсгефангенлагеря» — в Бухенвальд.

Ужас охватывает при воспоминании о пережитом. Нет, не верится, чтобы на земле когда-нибудь вновь возродился фашизм — душитель всего живого и светлого. Ему нет места на нашей прекрасной земле!

☆

И. С. Потапов

ДРУЗЬЯ ПОЗНАЮТСЯ В БЕДЕ

«Больше, чем надо,

осталось в живых…»

— Уничтожить автомашины!

Таков был приказ командира, когда наш батальон вместе с другими частями 13-й армии был окружен под Брянском танковыми частями Гудериана.

Я не успел выполнить приказ: упал, контуженный в голову, и потерял сознание.

Очнулся в крестьянской избе. Наш боец, захваченный в плен фашистами, сказал, что немецкие автоматчики не оставили меня умирать в поле, а приволокли в избу: ведь командир мог дать куда больше сведений, чем рядовой.

В деревушке Орлия я впервые познал «гуманность» фашистских офицеров, действовавших при допросах больше сапогами, чем языком.

— Юде? Комиссар? Коммунист? — допытывались они.

Тысячной толпой, оборванные, грязные, голодные, потянулись мы в сторону Новгород-Северского. Тюрьма не вместила всех прибывших, и 20 тысячам пленных пришлось остаться возле ее стен.

Дорог и сладок был сон после тяжкой дороги, да страшным было пробуждение. Впрочем, многие так и не проснулись. Гитлеровские самолеты, внезапно налетевшие на безоружных людей, похоронили под стенами новгород-северской тюрьмы ббльшую часть пленных. В живых нас осталось около пяти тысяч. Появились эсэсовцы, погнали уцелевших дальше.

Надо было бежать, и я, рискуя головой, спрыгнул с платформы, огражденной колючей проволокой, когда нас везли в Гомель. Шею не сломал, но ногу вывихнул и с трудом добрался до лесной сторожки.

Старичок лесник помог мне вылечиться, но по дороге на восток меня перехватили фельдполицаи, и я очутился в гомельском лагере для военнопленных, а оттуда попал в бобруйскую тюрьму.

Вскоре после того как привезли туда, меня вместе с другими вызвали на тюремный двор и поставили перед дулами пулеметов.

«Допрашивать будут», — мелькнула