Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

Москве прошел V конгресс Коминтерна — так называемый «конгресс большевизации», — чтобы узаконить исключение Троцкого, к чему прибавлялось осуждение Радека и Брандлера. Для атмосферы конгресса была вполне характерна речь Рут Фишер, которая отныне возглавляла германскую компартию. Молодая громогласная женщина, не имевшая никакого революционного опыта и заслуг, однако ставшая идолом для берлинских коммунистов, обличала Троцкого, Радека и Брандлера, этих «меньшевиков, оппортунистов и ликвидаторов революционных принципов, потерявших веру в германскую и европейскую революции», она призвала к большевизации Коминтерна по образцу российской компартии, где в нем будут запрещены разногласия и борьба мнений:

«Всемирный конгресс не должен допускать, чтобы Интернационал превратился в мешанину всевозможных тенденций, и направить его шаги вперед по пути к превращению в единую большевистскую всемирную партию». Ораторы от французской, английской и американской делегаций последовали ее примеру; не чураясь ни клеветы, ни оскорблений, они призвали Троцкого выйти перед конгрессом и изложить свои взгляды. Троцкий отказался вступать в диспут. Во-первых, он чувствовал, что любые диспуты отныне бесполезны. Во-вторых, уже столкнувшись с угрозой исключения из партии, если он осмелится участвовать в новых дискуссиях, Троцкий мог заподозрить в этом вызове ловушку. Поэтому он заявил, что согласен с вердиктом российской партии и не намеревается оспаривать его перед лицом Коминтерна. Однако даже его молчание воспринималось как доказательство преступных намерений; вслед за Зиновьевым делегаты потребовали от Троцкого ни много ни мало как отречения. Троцкий остался глух к этим требованиям, и целых три недели конгресс не слышал ничего, кроме злобных нападок на человека, к которому предыдущие четыре конгресса прислушивались с глубоким уважением и почтением. На этот раз в защиту Троцкого не раздалось ни одного голоса (Суварина уже изгнали из Французской компартии за перевод и издание «Нового курса» Троцкого). Тем не менее Троцкий написал для этого конгресса последний из своих великих манифестов Коминтерна. Но его не перевыбрали в действительные члены Исполкома; место Троцкого занял Сталин.

Чем же объяснить такую перемену, произошедшую с Коминтерном? Лишь несколькими месяцами раньше трем его крупнейшим партиям хватило смелости и достоинства, чтобы бросить упрек триумвирам. Теперь же все разыгрывали спектакль подчинения и самоунижения. Как мы знаем, Зиновьев в промежутке успел по своей воле перетасовать, переменить или разогнать немецкий, французский и польский ЦК. Но почему же эти ЦК и соответствующие партии смирились с диктатом? Большинство смещенных вождей руководили своими партиями со дня основания и пользовались высоким авторитетом, однако ни в одной из партий рядовые члены не встали на их защиту и не отказались выполнять приказы Исполкома и признать креатур Зиновьева своими вождями. Зиновьеву потребовалось всего несколько недель или, в крайнем случае, несколько месяцев, чтобы полностью перетрясти все коммунистическое движение. Однако легкость, с какой он добился этого, свидетельствовала о скрытой слабости Коминтерна. Лишь больное тело можно ниспровергнуть с такой легкостью.

Ленин и Троцкий основали Коминтерн, предполагая, что под его знамена вскоре встанет большая часть хотя бы европейского рабочего движения. Они надеялись, что Коминтерн оправдает свое имя, превратившись во всемирную партию, стоящую превыше национальных границ и интересов, а не в декоративную вольную ассоциацию национальных партий в стиле 2-го Интернационала, верили, что происходящие в мире революционные процессы едины в своей основе, вследствие чего были убеждены в необходимости сильного интернационального руководства и крепкой дисциплины для новой организации. Двадцать одно условие приема в Коминтерн, принятое II конгрессом в 1920 году, предназначались для того, чтобы структура Коминтерна соответствовала этой цели и чтобы у Исполкома появилось централизованное и сильное руководство; Троцкий решительно поддержал это начинание. Само по себе оно не было призвано гарантировать преобладающее влияние российской компартии в Коминтерне. Все партии были представлены в Исполкоме демократическим образом. Немногие члены Исполкома от России в принципе нс имели никаких привилегий. Интернационализм подразумевал подчинение национальных точек зрения более широким интересам всего движения, но, безусловно, не каким-либо русским национальным точкам зрения. Если бы революция победила в какой-либо из крупных европейских стран или тамошние коммунистические партии хотя бы набрались сил и уверенности, такое интернациональное руководство и дисциплина могли бы стать реальностью. Но вследствие отката революционной волны в Европе Коминтерн начал превращаться в придаток к российской компартии. Европейские секции с каждым годом теряли и без того невеликую уверенность в себе. В побежденных партиях развивался комплекс неполноценности, и они начали обращаться к большевикам — единственным революционерам, добившимся успеха, — за советами, за помощью при решении проблем и за руководством к действию. Большевики отзывались, сперва из чувства солидарности, затем по привычке и, наконец, из собственных интересов, пока не вошли во вкус дергать за главные нити, которые иностранные компартии услужливо предоставили в их распоряжение. Интернациональное руководство и дисциплина на деле превратились в русское руководство и дисциплину, и все широкие прерогативы, которыми согласно уставу обладал интернациональный Исполком, каким он виделся Ленину и Троцкому, незаметно перешли к русским членам Исполкома.

Ленина беспокоило это состояние дел. Он вспоминал предчувствия Энгельса относительно преобладающего германского влияния во 2-м Интернационале и указывал, что преобладание российской партии может оказаться не менее вредоносным. Ленин старался, чтобы иностранные коммунисты больше полагались на себя, и даже предлагал перевести Исполком из Москвы в Берлин или другую европейскую столицу, чтобы тот не ощущал на себе постоянного давления русских интересов и забот. Однако большинство иностранных коммунистов предпочитало, чтобы ядро их Интернационала находилось в полной безопасности в красной Москве, а не подвергалось преследованиям и полицейским налетам в буржуазных столицах.

Опасения Ленина оправдались в полной мере. С течением времени вмешательство русских членов Исполкома в дела зарубежных компартий становилось все более бесцеремонным. Зиновьев правил Коминтерном лихо, решительно, бесцеремонно и без всякой щепетильности. Однако даже сам Троцкий как член Исполкома не мог избавиться от менторского тона, которого было не избежать в данной ситуации. В качестве председателя французской комиссии Коминтерна с неограниченными полномочиями он надзирал за повседневной деятельностью французских коммунистов. Германская, Итальянская, Испанская и Британская компартии требовали от него советов по всем важным вопросам и даже по частным аспектам своей работы, и он щедро раздавал эти советы.

Вследствие этого Троцкий делал многочисленные заявления и вел обширную переписку, которая сама по себе представляет живой комментарий к истории этих решающих лет, полный глубоких мыслей, остроумия и порой удивительно проницательный. Но отчасти эта переписка служит и примером менторства. Например, Троцкий решительно требует от Фроссара, вождя французских коммунистов, ответить на серьезные, но небеспочвенные обвинения перед судом Коминтерна в Москве, подвергает цензуре коммунистические издания и предписывает им тактическую линию и даже тематику и стиль, распекает «Юманите» за публикацию статей сомнительных авторов. Вот