Читать книгу - "Экология страха. Лос-Анджелес и воображение катастрофы - Майк Дэвис"

Сакраменто, можно было наблюдать необычайный всплеск эмпатии по отношению к животному (впоследствии убитому следопытами). Сообщалось, что сочувствующие пожертвовали в фонд для осиротевших детенышей пумы в два раза больше, чем в фонд для двух маленьких детей Шенер497. Казалось, у людей сложилось только два образа пумы, оба фантастические: как серийного убийцы или как милой плюшевой игрушки.

Так или иначе, истерию по поводу пум, как и аналогичные панические настроения, вызванные змеями на пляже и другими странными паранормальными явлениями (включая питающихся мусором койотов, барибалов в бассейне, чумных сусликов, пчел-убийц и даже поедающих коз вампиров498), следует воспринимать всерьез как симптом более масштабного кризиса в отношениях между мегаполисом и окружающей его средой. По мере того как белое население и антигородской этос уводят границу типовой застройки все глубже в суровые предгорья и внутренние долины, жители пригородов обзаводятся неожиданными и капризными соседями в лице диких хищников. В результате близость с природой стала более ощутимой, чем предполагали многие из тех, кто приобретает видовые участки или загородные особняки. Хотя проблемы с дикой природой есть и в других городских агломерациях американского и канадского Запада, Большой Лос-Анджелес, состоящий из шести округов, уникален для Северного полушария интенсивностью взаимодействия между людьми, их домашними животными и дикой фауной. Это необычная особенность логично вытекает из двух уникальных черт биогеографии Южной Калифорнии.

Во-первых, Большой Лос-Анджелес, который сейчас преимущественно окружен горами и пустыней, а не сельскохозяйственными землями, как это было в прошлом, имеет самую длинную дикую границу среди всех крупных нетропических городов, на которой резко сталкиваются жилые дома и места обитания диких животных. Конечно, и другие североамериканские города, включая Денвер, Сиэтл и Ванкувер, имеют протяженные границы с дикой природой по периферии, но ни один из них не окружает дикую местность таким сложным образом, как Лос-Анджелес. Только тропический Майами, расположенный на краю Эверглейдс, приближается в этом смысле к Лос-Анджелесу. Даже по самым грубым подсчетам протяженность дикой границы Лос-Анджелеса составляет не менее 675 миль (1086 км)499. Более того, она постоянно растет, поскольку расширяющийся мегаполис одновременно поглощает остатки сельскохозяйственных угодий и все глубже проникает в дикие пустынные и чапаральные экосистемы, которые окружают Южную Калифорнию и делают ее, по знаменитому выражению Кэри Маквильямса, «островом на суше».

Во-вторых, это прежде всего горный край, застройка которого упирается в склоны гор Сан-Габриэль (до 1940 года обычно называвшихся Сьерра-Мадре), одного из самых крутых хребтов в Северной Америке500. Несмотря на то что 30 миллионов туристов в год приезжают в Сан-Габриэль полюбоваться на самые популярные виды, посетить ручьи и места для пикников, большая часть хребта площадью 1000 квадратных миль (259 000 га) состоит из труднодоступных каньонов и оврагов, которые служат убежищем для диких животных. Таким образом, они представляют собой биогеографическое ядро дикой природы в урбанизированной среде, поддерживая крупнейшие в Южной Калифорнии популяции койотов (несколько тысяч), барибалов (около 60 взрослых особей) и пум (несколько десятков). Более того, хищники и другие крупные представители фауны также сохранились на архипелаге островков дикой природы, окруженных сильно урбанизированными территориями. Например, в Гриффит-Парке, на полуострове Палос-Вердес, в Вердуго-Хиллз и в метко названных Койот-Хиллз сохранились процветающие популяции койотов, в то время как в труднопроходимых ущельях гор Санта-Моника и, возможно, в недавно застроенных субурбиями Пуэнте-Хиллз обитает с десяток городских пум501.

Дикая граница Лос-Анджелеса

На картах землепользования и планах, разумеется, разделение между «освоенными» и «неосвоенными» территориями проводится в виде четкой линии. Точно так же, с помощью надуманно точных границ обозначаются парки, заказники, государственные заповедники и официальные зоны дикой природы. В действительности же существует бесконечно более сложное взаимопроникновение дикой и городской природы. Щупальца чапараля и прибрежной полыни создают неформальные коридоры для перемещения диких животных (и лесных пожаров) в самом центре города. Например, целые стада оленей по ночам спускаются с Голливудских холмов, чтобы побродить по лужайкам Бель-Эйра и Беверли-Хиллз, а публика в «Голливудской чаше» давно привыкла к вою койотов, которые иногда аккомпанируют Баху и Гершвину. И наоборот, городские патологии, включая незаконные свалки, граффити, бандитизм, угоны автомобилей, военные лагеря и плантации марихуаны, настолько широко вторгаются во внутренние районы дикой природы Лос-Анджелеса, что журнал «Ньюсуик» недавно назвал государственный заповедник Анджелес «Лесом первородного зла».

В Анджелесе и трех других государственных заповедниках Южной Калифорнии сейчас выращивается больше марихуаны, чем во всех печально знаменитых лесах «изумрудного треугольника» в Северной Калифорнии, —

утверждает «Ньюсуик»502. Таким образом, «дикое» и «городское» лучше всего представлять себе как переменные качества или процессы, а не как аккуратно очерченные коробочки, что соответствует набирающему популярность в экологических исследованиях подходу, согласно которому «дикий» – понятие более богатое и диалектическое, чем «дикая природа». Ведущие философы-экологи посвятили много страниц критике «мифа о дикой природе» и фетиша первозданности. Как недавно напомнил читателям Дэвид Ротенберг, Торо ссылался на «дикость», а не на «дикую природу», как на «способ сохранения окружающего мира». «Идея дикости, – объясняет Ротенберг, – всегда была глубже, чем просто место, которое существует потому, что мы устанавливаем вокруг него границы и называем его дикой природой»503. Хотя некоторые авторы-ревизионисты, такие как Ирен Клавер, утверждают, что «дикость» по определению не поддается дефиниции, некоторое приближение к ней, безусловно, возможно504. Мне лично больше всего нравится остроумное замечание Гэри Снайдера о том, что

дикость – это, вероятно, сама возможность быть съеденным пумой. Этот риск, даже если он исчезающе мал, является эволюционным толчком к повышению осознанности и наслаждения окружающей средой, разделяемой с крупными животными505.

Как доказывает инцидент с Файком, Лос-Анджелес – один из немногих крупных городов, который проходит вкусовой тест Снайдера на дикость506.

Кажется, что дикое и городское находятся в обратной зависимости друг от друга: рост последнего должен сопровождаться чистым сокращением первого. На самом деле эти отношения гораздо более парадоксальны. Безусловно, существует явная тенденция к сокращению биоразнообразия местной природы по мере того, как аборигенные ландшафты вытесняются или фрагментируются искусственными ландшафтами. Так, за последние полтора столетия практически исчезли целые экосистемы Южной Калифорнии, включая солончаки, местные луга, саванны, где произрастают дубы Энгельмана, и сообщества эфемерных водоемов. Говоря об исчезающих видах, один из сотрудников Службы охраны рыбных ресурсов и диких животных США назвал Южную Калифорнию «Вьетнамом этого ведомства», а в крупном научном исследовании начала 1997 года регион Лос-Анджелес был назван одной из двух основных «горячих точек» (вторая – Гавайи) исчезающего биоразнообразия в Соединенных Штатах507. Однако из‑за массовой натурализации чужеродных видов растений и животных общее биоразнообразие фактически возросло. Более того, благодаря своей адаптивной гибкости или устранению основных хищников популяции некоторых местных птиц и млекопитающих испытали резкий всплеск численности в результате урбанизации508.

Однако это не означает, что влияние роста городских территорий в Южной Калифорнии было биологически безобидным. Хотя некоторые экологи могут поспорить с подобными оценочными суждениями, но городская среда с ее альтернативной пищевой цепочкой, основанной на мусоре, как правило, способствует отбору видов, нежелательных с точки зрения человека. Как отмечает Энн Спирн в своем новаторском исследовании городской среды:

Сама форма города ограничивает как обилие, так и разнообразие тех диких животных [певчих и перелетных птиц], которые могли бы стать его украшением. В то же время большинство диких животных, которые процветают в городе, становятся вредителями509.

На практике