Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

конечно, неспроста. Если будут о чем-нибудь спрашивать, требовать каких-нибудь признаний, у всех должен быть один ответ: не знаем, не видели! Понятно?

— Понятно, Борис Алексеевич! — ответили мы дружно.

У конторы нас встретил штурмбаннфюрер СС Вицке и начальник конвоя команды «Лагеркеллер» Фишман. Вицке строго сказал:

— Нам донесли, что кто-то из вашей сотни снял из-под сиденья легковой автомашины радиоприемник. Это карается смертью, вы знаете. Однако, пока высшее начальство не в курсе дела, я готов применить самое легкое наказание: двадцать пять палок. Назовите виновного, иначе расправлюсь со всей сотней, кончится плохо для всех…

Мы молчали. Прошло несколько минут, а эсэсовец все сверлил и сверлил нас глазами. Не добившись результата, он вызвал из строя одного из самых изможденных военнопленных и предложил:

— Я знаю, ты больше других хочешь выжить. В России у тебя мать, сестра, быть может, невеста. Во имя их назови виновного — и ты завтра же пойдешь в помощники к главному повару лагеря. Жизнь будет сохранена!

Парень испуганно посмотрел на эсэсовца и неповинующимся языком промолвил:

— Яничего не видел, господин офицер. Ничего!..

— Врешь, падаль! — и крепкий удар в щеку свалил парня. — Говори, иначе кишки выпущу!

— Я ничего… — парень не успел договорить, как тяжелый сапог эсэсовца угодил ему в висок.

Вызвали из строя второго, третьего, но ответ был один: «Ничего не знаю, ничего не видел».

Эсэсовец избивал узников в кровь, тут же предлагал буханки хлеба, маргарина, колбасы. Но люди были непреклонны. Выйдя, наконец, из терпения, Вицке приказал Фишману:

— Десяток солдат сюда! Сейчас они у меня заговорят.

Через пять минут начальник конвоя вернулся с солдатами.

— Десять человек с правого фланга, три шага вперед, марш!

Борис Дорохов, я и другие выступили вперед.

— К стене!

Мы стали возле барака. Вицке медленно прошелся мимо нас. Я видел, как Дорохов смело и спокойно смотрел в разъяренное лицо эсэсовца. Это придало силы и мне.

— Через пару минут, — шипел Вицке, — вы станете пищей для червей. Поэтому поторопитесь назвать виновного!

— Мы в вашей власти, господин штурмбаннфюрер… Но что мы можем сказать, если нам ничего не известно, — мягко сказал Дорохов.

— Форберайтен![21] — обернулся к солдатам Вицке. — Считаю до трех… Пеняйте на себя!

Мы смотрели в блестевшие на солнце дула автоматов, взявшись за руки, с нервами, напряженными до предела.

— Раз… Два… — Здесь Вицке несколько помедлил, а мы стояли ни живы ни мертвы и ожидали третьего, poкового счета… Но он так и не последовал.

— Ну, черт с вами, — примирительно произнес Вицке, — я сегодня допрошу еще одну банду, но если виновный не будет найден, то вы завтра будете жевать землю. Фишман, запишите номера этих десятерых!

Нас отпустили. Весь остаток дня и всю ночь мы вздыхали, мысленно прощаясь с Родиной, с родными. Все утро следующего дня чувствовали себя, как на электрическом стуле: вот-вот включат рубильник, сознание затуманится и… Томительно тянулся следующий день, каждая минута казалась вечностью. Но все же и этот день прошел, казнь так и не состоялась.

Однако приемником мы так и не воспользовались. На месте, где он был закопан, вскоре было построено помещение, которое мы прозвали памятником в честь подвига Пятахина и Мошкина.

Поведение группы русских заключенных привело в восхищение узников-иностранцев, наблюдавших из-за углов и кустов за инсценировкой расстрела, устроенной Вицке. Немцы и французы крепко пожимали нам потом руки.

Рапорт коменданту

Однажды в наш лагерь привезли из гамбургской тюрьмы семерых новичков: двух офицеров, трех сержантов и двух солдат. На них была хорошая одежда и обувь. Это сразу же прельстило Вилли-переводчика, и он потребовал от семерки сдать одежду и получить другую. Любителя легкой наживы особенно привлекли ручные часы лейтенанта Володина.

— А вот этого не хочешь? — протянул Володин под нос Вилли комбинацию из трех пальцев. Остальные шестеро захохотали.

— Что-о?! — взревел уязвленный старикашка. — С кем говоришь?

Наши товарищи издали подавали Володину знаки, предупреждая, что так вести себя здесь опасно. Но кто-то из новичков запальчиво ответил:

— Неужели вы испугались этого заморыша?

Этого было достаточно, чтобы через 10 минут на вновь прибывших набросилось пятнадцать орднунгдинстов (уголовников из «службы порядка»). Смельчаки, не знавшие зверских обычаев лагеря, были до полусмерти избиты, раздеты, вместо номерных бирок им выжгли ляписом жирные коричневые номера на спине и груди.

Лейтенант Володин, знавший немецкий язык, решил написать жалобу коменданту лагеря Антону Кайндлю. Все семь новичков подписались под ней.

Жалоба была вручена Вилли для передачи коменданту.

Через три дня нас выгнали на поверку часом раньше обычного, построили по пятеркам и повели на главную площадь Заксенхаузена. Здесь уже был выстроен весь лагерь, и заключенные затаив дыхание с ужасом смотрели на виселицу, установленную на клумбе с осенними, ярко-красными цветами. В стороне стояла повозка с черными гробами.

Одна-единственная мысль терзала сердце каждого заключенного: «Кто станет жертвой? Уж не я ли?!».

Солнце светило ярко, над лагерем кружилась стая щебечущих птиц, а люди на аппельплаце словно окаменели, стояли недвижимы, и лишь одни глаза жили на помертвевших лицах.

— Ахтунг! — послышался голос дежурного орднунгдинста.

Эсэсовцы по-военному подтянулись. К виселице шел властитель нескольких десятков тысяч жизней заключенных штандартенфюрер СС, комендант лагеря Антон Кайндль в сопровождении офицеров.

— Штильгештанден! — закричал рослый офицер, стоявший возле виселицы. Главный палач, 23-летний верзила Пауль Заковский, привычно шагнул к «Берте», как называли виселицу в лагере.

Кайндль остановился.

— Хайль Гитлер! — вскинули руки эсэсовцы в фашистском приветствии.

Кайндль взмахнул белоснежной перчаткой.

Переводчик нашего лагеря выступил вперед и начал по-русски выкрикивать номера семерых новичков «Арбайтскригсгефангенлагеря».

— Я! Я! — откликались они один за другим и выступали из строя. Их подвели к виселице.

Переводчик огласил приговор: «За подрыв авторитета персонала лагеря, за бунт против великого Третьего рейха подвергнуть смертной казни через повешение». Пятеро из приговоренных вздрогнули. Они не ожидали такой жестокости. Остальные двое, особенно Володин, стояли с бледными, но спокойными лицами. Видно было, как у Володина нервно застыл желвак в верхней части скулы

— Анфанген![22] — приказал рослый офицер.

Палач взял за рукав молодого, худощавого, русоволосого парня, подвел к табурету и хотел помочь встать на возвышение. Но военнопленный сам поднялся, сам надел петлю и дрожащим голосом крикнул:

— Отомстите за нашу Родину, за наш…

Табурет вылетел из-под его ног, голос оборвался. Повешенный долго и конвульсивно дергался в петле, потом затих.

Прошло 10 минут, и один из эсэсовцев, горбоносый упитанный, сказав «Абнемен» («Снять»), наклонился к сердцу мертвеца и дал заключение: «Фертиг!» («Готов!»)

Я видел казнь впервые. Внутри от негодования все дрожало, а эсэсовцы были спокойны, как будто выполняли привычный ритуал.