Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

она более демократической, более пролетарско-социалистической по своему характеру? Ослаблена ли бюрократия?» Фактически, «ленинский призыв» обеспечил триумвиров преданной клиентурой, к которой те вскоре обратились за поддержкой в борьбе с оппозицией. Троцкий понимал, к чему приведет демагогическая эксплуатация его идеи, но разве он мог сказать хоть слово против «ленинского призыва» ? Сделай это, и его тут же заклеймили бы как врага пролетариата и лицемера, который сперва заявлял, что в партию нужно принимать больше рабочих, а теперь продемонстрировал свой страх перед ними и свою истинную мелкобуржуазную сущность. Оставалось делать хорошую мину при плохой игре, и Троцкий даже присоединился к официальным восхвалениям «ленинского призыва»42.

Мрачная отрешенность Троцкого в момент, столь важный и для него, и для судьбы партии, конечно, в какой-то мере была следствием его болезни. Но еще сильнее его ослабляло чувство надвигающейся волны. Непостижимую природу этой волны Троцкий пытался понять и оценить в марксистских терминах. Он пришел к выводу, что революция идет вспять и что он и его друзья попали под удар реакции. Сущность этой реакции оставалась запутанной и непонятной: она казалась продолжением революции и до некоторого момента являлась им. Троцкий был убежден, что его долг — сопротивляться реакции, но он не вполне представлял себе, каким образом это делать и на какой результат можно рассчитывать. Волна, в которую он попал, была мутной и вязкой. Ни один из важных вопросов, служивших источником борьбы в Политбюро, не удавалось четко сформулировать. Все тонуло в тумане. Величайшие проблемы низводились до уровня грязных интриг. Если бы он, как утверждали его враги, стремился к личной власти, то, естественно, вел бы себя по-другому. Но все его существо восставало против борьбы за власть, и, возможно, подсознательно Троцкий был рад, что оказался вдали от нее, в меланхолическом одиночестве на Кавказе.

Весной здоровье Троцкого улучшилось и он вернулся в Москву. Партия как раз вела подготовку к XIII съезду, назначенному на май. ЦК и главные делегаты провели 22 мая встречу, на которой ознакомились с завещанием Ленина, до этого момента хранившимся у Крупской. Завещание прозвучало как гром с ясного неба. Присутствующие в крайнем смущении слушали тот абзац, в котором Ленин обличал Сталина за грубость и нелояльность и призывал удалить его из Генерального секретариата. Сталин был раздавлен. Его судьба снова повисла на волоске. В обстановке культа, сложившегося вокруг имени Ленина, после бесчисленных заверений и клятв «исполнить священную волю Ленина» казалось немыслимым, чтобы партия не последовала его совету.

Но Сталина снова спасла доверчивость его будущих жертв. Зиновьев и Каменев, державшие его судьбу в своих руках, поспешили ему на выручку, уговаривая своих товарищей оставить Сталина на этой должности. Они проявили всю свою энергию и актерские таланты, чтобы убедить их, что вина Сталина перед Лениным не так уж велика и что он давно исправился. Слово Ленина священно, восклицал Зиновьев, но и сам Ленин, если бы видел, как видим мы все, искренние попытки Сталина исправиться, не стал бы призывать партию к его отставке. В реальности смущение Сталина вполне устраивало Зиновьева, который уже побаивался его, но не осмеливался на разрыв. Зиновьев надеялся заслужить благодарность Сталина и снова занять место «старшего триумвира».

Все взгляды обратились на Троцкого: поднимется ли он, разоблачит ли этот фарс и потребует, чтобы воля Ленина соблюдалась? Но Троцкий не произнес ни слова. Он выражал свое презрение и отвращение к спектаклю лишь экспрессивными гримасами и пожатием плеч. Он не мог заставить себя высказаться по вопросу, от которого так явственно зависела и его собственная позиция. В итоге совет Ленина относительно Сталина оставили без внимания. Но в таком случае завещание Ленина невозможно было обнародовать, так как сразу же стала бы ясна вся смехотворность ритуалов, связанных с его культом. Несмотря на протест Крупской, ЦК подавляющим большинством голосов принял решение не публиковать завещание. Троцкий молчал до самого конца, будто онемев от омерзения43.

XIII съезд открылся на последней неделе мая. Триумвиры потребовали от делегатов повторить анафему Троцкому, которую уже провозгласила в январе партконференция, обладавшая меньшим авторитетом. Съезд превратился в оргию обличений. Зиновьев исходил огнем и дымом: «Нам нужна монолитность, в тысячу раз большая, чем до сих пор». Несколькими месяцами раньше он требовал от своих союзников исключить Троцкого из партии и даже арестовать, но Сталин хладнокровно отказался подчиняться и поспешил объявить в «Правде», что против Троцкого не замышляется никаких шагов и руководить партией без Троцкого «немыслимо». На съезде Зиновьев снова вылез вперед и в момент фатального безрассудства потребовал, чтобы Троцкий не просто «разоружился», а отрекся бы перед съездом от своих взглядов. Пока Троцкий этого не сделает, заявлял Зиновьев, в партии не будет мира. Впервые в истории партии от ее члена требовали отречения. Даже съезд, горевший желанием предать Троцкого анафеме, был шокирован. Многие делегаты стоя аплодировали Крупской, когда та, не поддерживая Троцкого, выразила энергичный и благородный протест против «психологически невозможного требования» Зиновьева.

Троцкий лишь раз выступил в свою защиту. Он говорил спокойно и убедительно, и в его словах слышалось смирение с поражением, но он был полон решимости не отказываться ни от одного из своих критических заявлений, старался не подливать масла в огонь и не сжигать свои корабли, утверждая, что вся высказанная им критика укладывается в рамки постановления Политбюро о «новом курсе», и все написанное и сказанное им так или иначе повторяли его противники. Троцкий даже отмежевался от некоторых оппозиционеров из группы «сорока шести», которые требовали свободы для внутрипартийных группировок. «Сообщение о том, будто бы я был за разрешение группировок, неверно... Я сделал, правда, большую ошибку, когда заболел в критический момент партийной дискуссии и не имел возможности... опровергнуть это утверждение, как и многие другие... Между фракцией и группировкой провести различий нельзя». Однако он повторил, что случайные разногласия укореняются, застывают и ведут к «фракционности» лишь вследствие неверной политики и порочного внутрипартийного режима. На призыв Зиновьева отречься он ответил:

«Нет ничего проще, морально и политически легче, как перед лицом своей собственной партии заявить о тех или других ошибках... Для этого не требуется большого нравственного героизма... Товарищи, никто из нас не хочет и не может быть правым против своей партии. Партия в последнем счете всегда права, потому что партия есть единственный исторический инструмент, данный пролетариату для решения его основных задач. Я уже сказал, что пред лицом партии нет ничего легче, как сказать: вся эта критика, все заявления, предупреждения и протесты, — все это было сплошной ошибкой. Я, товарищи, однако, этого сказать не могу,