Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

потому что этого не думаю. Я знаю, что быть правым против партии нельзя. Правым можно быть только с партией и через партию, ибо других путей для реализации правоты история не создала. У англичан есть историческая пословица: права или не права, но это моя страна. С гораздо большим историческим правом мы можем сказать: права или не права в отдельных частных конкретных вопросах, в отдельные моменты, но это моя партия... Смешно, может быть, почти неуместно делать тут какие-либо личные заявления, но я надеюсь, что если бы довелось, то и я буду не последним солдатом на последней большевистской баррикаде!»

Свое выступление Троцкий закончил словами о том, что согласится с вердиктом партии, даже если тот окажется несправедливым. Однако это согласие означает для него подчинение дисциплине лишь на деле, но не в мыслях. «Я, товарищи, этого сказать не могу, потому что этого не думаю» — эти слова своей простотой и несгибаемостью резко выделяются среди тонких рассуждений, язвительных аргументов и образных воззваний, которыми изобилует его речь. Его спокойствие и сдержанность приводили партсекретарей в ярость. Он был согнут, но не сломлен, подчинился дисциплине, но не раскаялся, и оттого его поведение казалось еще более вызывающим. Его слова раздавались в их ушах подобно голосу их собственной нечистой совести, и они пытались заглушить его речь оскорблениями, оставшимися без ответа. Лишь в конце съезда Троцкий вышел на Красную площадь, чтобы выступить перед московскими пионерами, и приветствовал в их лице новую смену, которая когда-нибудь придет в цеха революции на смену прежним бойцам — постаревшим, усталым и больным44.

Коминтерн к тому времени погряз в диспутах. Триумвиры пытались объяснить и оправдать свою позицию перед иностранными коммунистами, от которых старались добиться недвусмысленного осуждения Троцкого, чтобы предъявить его российской компартии. Однако европейские коммунисты — а в те годы влияние Коминтерна по-прежнему в основном ограничивалось Европой — были встревожены тем, что происходит в Москве, и шокированы свирепостью нападок на Троцкого. Для них Троцкий являлся воплощением русской революции с ее героическими мифами и международного коммунизма. Вследствие своей европейской манеры выражаться Троцкий обладал для них большей привлекательностью, чем кто-либо из прочих российских вождей. Он был автором вдохновенных коминтерновских манифестов, которые своими идеями, языком и энергией напоминали «Манифест Коммунистической партии» Маркса и Энгельса. Троцкий был не только вдохновителем, но также стратегом и тактиком Коминтерна. Европейские коммунисты не понимали, почему Зиновьев, председатель Коминтерна, и другие российские вожди ополчились на Троцкого, и опасались последствий этого конфликта как для России, так и для международного коммунистического движения. Поэтому первым их побуждением было встать на защиту Троцкого.

Еще до конца 1923 года центральные комитеты двух влиятельных компартий — Французской и Польской — направили в Москву протест против клеветы на Троцкого и призвали противников решить свои разногласия в духе товарищества. Это произошло вскоре после того, как Бранд-лер от имени своей партии попросил Троцкого возглавить запланированное коммунистическое восстание в Германии. Триумвиры выразили возмущение этим протестом, опасаясь, что Троцкий, потерпев поражение в России, все еще может настроить против них Коминтерн. Зиновьев усматривал в действиях трех этих партий вызов своему авторитету председателя.

В это время Коминтерн был взбудоражен поражением, которое он только что потерпел в Германии. Вопросы, связанные с поражением, кризис, который привел к нему, и политика Германской компартии — вопросы, которые сами по себе давали достаточно оснований для диспутов, — сразу же оказались увязаны с борьбой в российской партии.

Германский кризис начался вследствие оккупации Рура французами в начале 1923 года. Рур бурлил; немцы всеми силами сопротивлялись оккупантам, и вскоре всю страну охватило мощное националистическое движение протеста против Версальского договора и его последствий. Сперва это движение возглавляли буржуазные партии, а коммунисты оказались на обочине. Но затем эти партии, опасаясь нежелательных последствий, начали колебаться и выходить из игры, особенно после того, как политическая буря стала грозить социальным взрывом. Экономика Германии оказалась в глубоком кризисе. Деньги обесценивались с катастрофической скоростью. Рабочие, из-за инфляции оказавшиеся за гранью нищеты, в ярости были готовы на решительные действия. Коммунисты, затаившиеся после мартовского восстания 1921 года, почувствовали, что в их паруса снова дует ветер. В июле их ЦК призвал рабочих готовиться к революционной развязке, однако не питая глубокой уверенности в их силе и способности к революционным действиям; не было такой уверенности и у тех, кого волновала судьба немецкого коммунизма. Радек, представлявший в Германии Исполком Коминтерна, предупреждал Москву, что Германская компартия настроена излишне самоуверенно и, возможно, ей предстоит очередная неудача. Зиновьев и Бухарин подстрекали немцев, но не предлагали им никакого определенного плана. На этом этапе, в июле, Троцкий заявил, что недостаточно осведомлен о положении в Германии, чтобы иметь свое мнение.

Вскоре Троцкий пришел к выводу, что в Германии действительно готова сложиться острая революционная ситуация и что следует не только поощрять решительные действия Германской компартии, но и помочь ей с разработкой четкого плана революционной борьбы, кульминацией которого станет вооруженное восстание. Дату восстания следует назначить заранее, чтобы немецкая партия могла пройти через все предварительные этапы борьбы, подготовить рабочий класс и развернуть свои силы в ожидании развязки. Исполком колебался. Не только Радек — сам Сталин сомневался в реальности «революционной ситуации» и считал, что немцев следует придержать. Зиновьев по-прежнему подстрекал их, но всячески препятствовал подготовке плана. Политбюро, занятое внутренними проблемами, обсуждало эту тему от случая к случаю, и Зиновьев сумел заразить вождей Коминтерна своими широкими взглядами. С известной неохотой было решено дать Германской компартии сигнал к революции, оказать ей помощь в военных приготовлениях, а в конце концов даже определить дату восстания. Ее следовало назначить как можно ближе к годовщине Октябрьской революции, чтобы получился «немецкий октябрь».

В сентябре Гейнрих Брандлер, вождь Германской компартии, прибыл в Москву на совещание с Исполкомом. В юности каменщик, затем — ученик Розы Люксембург, ловкий и осторожный тактик и способный организатор, он не был убежден в том, что обстоятельства благоприятствуют революции. Когда Брандлер поделился своими сомнениями с Зиновьевым, который испытывал очень похожие колебания накануне российского Октября, последний, разрываясь между опасениями и стремлением к решительным действиям, сумел страстными аргументами и стуком кулака по столу переубедить Брандлера. Тот подчинился. Его собственная партия, особенно берлинское отделение, где заправляли Рут Фишер и Аркадий Маслов, были полны уверенности в себе и решимости действовать. Брандлер считал, что Москва преисполнена такой же уверенности, так как полагал, что Зиновьев говорил от имени всего Политбюро, и волей-неволей пришел к выводу, что если вожди единственной победоносной коммунистической партии вместе с берлинцами считают, что