Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

Наш форман был приветлив, прост. Я набрался смелости и подошел к нему в обеденный перерыв. Это был чех Ян Водичка. Он расспросил меня о Москве, о службе в армии, о том, как я попал в плен. Поинтересовался он и обстановкой в «Арбайтскригсгефангенлагере» и долго возмущался поведением Шуберта.

— Это ужасный бандит. Но вы должны все вытерпеть. Вы же русские, стожилые, здесь на вас так рассчитывают.

Беседа приободрила меня. Снова вспыхнула давняя мечта о побеге, но стены, опутанные проволокой под током, были слишком высоки, а сторожевые вышки охраны торчали всюду, куда ни кинешь взор.

В бараке я рассказал о беседе с Водичкой старшему лейтенанту Борису Дорохову и его другу Михаилу Торопову.

— Говоришь, велел откладывать в сторону военную обувь? — переспросил Дорохов. — А если не откладывать, пускать в утиль? Представляете, что получится? Каждый уничтожает по паре. Двести пар в день. Пять тысяч в месяц. Целую дивизию разуть можно. И если надзор не строг, если можно в общей свалке утиля как следует запрятать военную обувь, считайте, что вы не в плену, а на самой передовой линии борьбы…

С этого дня жизнь в лагере приобрела для меня новый, боевой смысл. Новые кожаные сапоги и ботинки, изодранные в куски, летели в утиль вместе с распоротыми дамскими туфельками или детскими ботиночками.

Ян заметил, что саботаж идет вовсю. Мы думали, что он испугается и не поощрит нашего рвения. Но произошло обратное. Он шепнул мне:

— Режьте кожу мельче, гораздо мельче, тщательней засыпайте ее мусором. Каждую минуту может зайти ищейка из эсэсовцев. Тогда капут и мне и вам…

Почувствовав поддержку Водички, мы стали выставлять дозорных, а когда в тренерай заходил кто-нибудь из эсэсовцев, мы изо всех сил принимались стучать по старой и грязной обуви. Пыль поднималась столбом, и хозяева, чихая, уходили. Затем помещение спрыскивалось водой, и работа продолжалась в прежнем духе.

Однажды к тренераю подвезли столько модельной дамской обуви, что автомашинам негде было проехать. Шеф фабрики Эвальд приказал Водичке побыстрее разобрать эту кучу.

— Из нее все равно нельзя извлечь пользы для вермахта Великой Германии! — сказал Эвальд.

Но Водичка и мы решили по-своему. С кучей расправлялись не торопясь, потому что обрезки дамской обуви служили отличной маскировкой для изуродованных нами хромовых сапог, ботинок, кавалерийских седел и всего того, что могло пригодиться фашистской армии.

В мужской, а особенно в дамской обуви стало попадаться спрятанное под стельками или заделанное в каблуках золото: кресты, монеты, цепочки, плоские часики, кольца и даже серьги. Как ни блестели у нас глаза, мы решили не подводить Водичку и отдавали все найденное ему, а он Максу. Что дальше происходило с золотом, мы не знали.

Но вот прошел слух, что эсэсовцы проворовались, и обувь для разделки стали завозить к крайнему бараку, огороженному проволокой. Рядом с ним поставили две большие брезентовые палатки: в одной нам приказали снимать свою одежду, а в другой надевать серые пиджачки (это была форма итальянских солдат).

— Внимание! — обратился к нам Ян, когда мы впервые вошли в новый барак. — Найденные ценности больше мне не сдавайте. Кладите их вот сюда, — и он показал на большой почтовый ящик, прибитый к стене.

В этот ящик часто стал заглядывать новый мастер Шмитц, но ничего не находил там, кроме бумажных денег, медных и недорогих серебряных вещей. Золотые же вещи мы прятали за скулы, под мышкой, засовывали в нос и уносили в уборную. Шмитц буйствовал, обыскивал нас, но все сходило гладко, за исключением двух случаев, когда товарищи не смогли скрыть припрятанное и получили по 25 ударов палкой. Но чаще всего Шмитц уходил ни с чем, а вслед ему мы шептали:

— Держи, Шмитц, карманы шире, а то растеряешь…

«Считаю до трех»

Между тем мысль о побеге все время продолжала меня волновать. Вместе с Николаем Герасимовым я перебрался с «Шуфабрик» в команду «Лагеркеллер», где старшим над одной из сотен заключенных был наш друг и товарищ Борис Дорохов. Эта команда рыла огромные котлованы под бензохранилища будущего автогородка. Руководил ею немецкий коммунист Альберт. Работая вместе с заключенными центрального лагеря, мы скоро убедились, что форманы из уголовных издевались над нами, русскими, куда больше, чем над остальными. Они не давали нам ни секунды передышки, тогда как другим позволяли время от времени отдыхать. Выручил нас Дорохов. Он договорился с Альбертом, чтобы в его сотню входили одни русские, и мы сразу почувствовали облегчение.

Борис советовал:

— Работайте только для видимости. Пускайте, как говорится, пыль в глаза эсэсовцам, а сами набирайтесь сил. Продление жизни в лагере — это искусство!

Автогородок все же постепенно рос: выстраивались в ряд стандартные бараки, прокладывались дороги. Вскоре в автогородок начали поступать грузовые и легковые автомашины, мотоциклы и велосипеды. Весь этот транспорт подготовлялся для отправки в эсэсовские части и на фронт. С помощью Альберта Борису удалось устроить в гаражи нескольких наших людей. Они подсыпали железные опилки в масло при заправке машин, расшатывали ниппеля и закладывали скрюченные проволочки в резиновые камеры, чтобы машины, находясь в эксплуатации, могли, быстрее выйти из строя. В наших условиях это была игра со смертью.

В сентябре 1943 года из «лесной» команды исчез один заключенный. Начальник строительства автогородка приостановил работы и приказал нам искать пропавшего. Мы были не прочь погулять по территории автогородка, но вовсе не для того, чтобы искать кого-то. Мы залезали под машины и старались отвинтить где-нибудь гайку, согнуть какую-нибудь деталь, повредить проводку.

«Путешествуя» по лагерю, я заметил, как московский шофер Михаил Пятахин со своим другом Николаем Мошкиным закопали в землю что-то завернутое в промасленную бумагу.

Я рассказал об этом Борису Дорохову и предположил:

— Может быть, что-нибудь съестное?

— Радиоприемник дороже всякого съестного, — многозначительно сказал Борис. — Нужное дело сделали ребята. Молчок!

Кончалась смена, когда беглеца, привязанного за руки веревкой к мотоциклу, волоком притащили в лагерь. Оказалось, он совершил побег, спрятавшись под углем в тендере паровоза, который привозил на платформах детали сборных бараков. Это был уже не человек, а пыльный, окровавленный кусок мяса, на котором кое-где еще чудом держались обрывки одежды.

Вечером труп бежавшего был выставлен для всеобщего обозрения у входа в лагерь. Он был пригвожден к деревянному щиту с надписью: «Такая участь постигнет каждого беглеца!» Надпись читали тысячи людей, возвращавшихся в лагерь с работы.

На следующий день Борис Дорохов собрал нашу сотню и сказал:

— Товарищи! Обеда сегодня не будет. Вместо этого нас всех вызывают к конторе автогородка. Это,