Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

class="p1">Мы сжимали кулаки от злобы, некоторые плакали, рвали на себе волосы. Старший лейтенант Борис Алексеевич Дорохов — человек спокойного и твердого характера подбадривал:

— Хоть мы и в аду, но на тот свет еще не переселялись и на этой грешной земле должны задержаться. Дома понадобимся. А судить о нас будут не по тому, что в плен попали, а по тому, как вели себя в плену. Несмотря ни на что, мы должны выжить!

Дорохов говорил о том, что выдержать испытания, выпавшие на нашу долю, можно только в коллективе, поэтому все русские, украинцы, белорусы, татары, узбеки здесь должны особенно по-братски относиться друг к другу.

Как-то двое больных не смогли выйти на утреннюю поверку. Шуберт оставил их без хлеба. Мы с Перегудовым предложили пленным помочь беднякам. Уговаривать никого не понадобилось. По крохе с каждого — хлеба набралось больше дневной нормы. Больные со слезами на глазах приняли от нас дар.

Однажды кто-то из военнопленных, не дождавшись очереди, взял с носилок порцию хлеба и побежал в барак. Раздатчик Карл прекратил выдачу хлеба, бросился искать «вора», но так и не нашел. Без пайка был оставлен весь барак. Но тут москвич Алексей Аккуратов заявил Карлу:

— Я взял хлеб!

Алексея связали, поставили на табурет посреди двора, и Вилем надел ему на грудь картонку с надписью: «Я вор! Хотел оставить всех голодными». Весь лагерь промаршировал мимо Аккуратова, после чего несчастного зверски выпороли. Он едва добрался до барака и лег на нары, теряя сознание.

— Как ни плохо он сделал, — сказал Борис Дорохов, — а покормить его надо. Погибнет парень!

Мы по крошке собрали порцию хлеба и отнесли его наказанному. С горечью усмехнувшись, он поблагодарил за подарок и сказал:

— А хлеб-то я не брал. Хотелось вас выручить.

Чтобы отвлечь товарищей от мрачных мыслей, подбодрить их, заглушить чувство голода, мы создали своеобразный лекторий. Мой друг Анатолий Рукояткин рассказывал о своем родном Ленинграде, о его революционном прошлом, о памятниках старины. Рязанский учитель Николай Герасимов увлекательно говорил о русской старине, нашествии Мамая. Яков Поливахин учил друзей немецкому языку, а одессит Филипп Мораховский — французскому.

Особенно нажимали мы на немецкий язык: тот, кто знал его, мог услышать какую-нибудь новость из бесед между фашистами, прочесть фашистскую газетку «Фёлькишер беобахтер» и между лживых строк распознать правду о положении на фронтах.

С большим чувством распевали мы сочиненную Михаилом Яркиным песню:

Ах ты, плен, ты, плен,

Плен коварный, злой…

Здесь замерз вчера

Друг, товарищ мой.

Чуть открыв глаза,

Чуя смертный час,

Он тогда же мне

Отдавал наказ…

«Шуфабрик»

В конце марта 1942 года Вилем записал на поверке 200 номеров и сказал:

— Завтра пойдете на работу в «Шуфабрик»… Предупреждаю: кто будет разговаривать с заключенными центрального лагеря, тому не сносить головы. Это категорически запрещено.

Нам выдали легкие пиджачки, стираные пилотки и брезентовые ботинки на деревянной подошве. Пиджачки были всех цветов: синие, голубые, зеленые. На пуговицах разные изображения: всадник с пикой, двуглавый орел, скрещенные мечи, львы на задних лапах. Это было отрепье, награбленное фашистами со всей Европы. На пиджаки, брюки и пилотки поставили масляной краской клейма и знаки «SU» («Совет Унион»).

— Ну вот, теперь мы стали клеймеными каторжниками, — сострил кто-то.

— Замолчи, приятель, для нас это память о Родине! — закричали на него.

Он изведал тюрьмы и лагеря смерти. Всю жизнь посвятивший делу рабочего класса Германии, Эрнст Шнеллер (1890–1944) и при ежеминутной угрозе быть повешенным, расстрелянным, сожженным заживо вел в Заксенхаузене подпольный кружок марксизма-ленинизма.

Более тридцати лет сознательной жизни отдал токарь коммунист Матиас Тезен (1891–1944) борьбе против строя, несущего народу муки и смерть.

Искусный конспиратор, друг советских военнопленных, Ян Водичка — ныне член ЦК Коммунистической партии Чехословакии, депутат парламента.

Вместе со всем свободным народом Чехословакии строит новую жизнь бывший подпольщик Заксенхаузена коммунист Ярослав Ненадель.

За воротами нашу команду встретил пожилой немецкий политзаключенный, приветливо поздоровался с нами и отрекомендовался:

— Я Макс, форарбайтер обувной фабрики. Идите за мной на главный аппельплац!

— Это наше пополнение, — сказал он по-немецки, ставя наши две сотни во главе своей колонны.

Заключенные в полосатой одежде, скрестив ладони, потрясали ими в воздухе в знак приветствия. Они смотрели на нас, как на выходцев с того света. Видимо, им было известно, что именно из нашего лагеря расстреляли 18 000 безоружных людей, а новичков морозят и морят голодом.

Я шел в последнем ряду, когда мы приблизились к группе каких-то хозяйственных построек. Польский товарищ сказал:

— Мы пришли на «Индустригоф» — промышленный двор. Вот это склады, там мастерские, дальше столярный цех…

Из бараков и мастерских выбежали заключенные, приветливо кивая головами. В наши ряды полетело несколько сигарет.

Когда мы проходили мимо закопченного одноэтажного здания, тот же поляк мрачно заметил:

— Это крематорий. Видишь гробы? Каждый ежедневно рискует попасть сюда. Ваших не счесть сколько сожгли.

Из трубы крематория валил темно-серый дым. Смердящий, тошнотворный запах бил в нос, мутил душу. Меня всего передернуло: «Так вот куда таскают французы наших товарищей!»

В самом углу «Индустригофа» вытянулись в одну линию шесть бараков: это и была «Шуфабрик». Она выпускала обувь для нужд лагеря (деревянные «голландки» и брезентовые ботинки с деревянной подошвой). Здесь же распарывали и сортировали обувь умерших в сотнях фашистских лагерей, разбросанных по Европе. Шефом фабрики был толстый, румяный, с усиками обер-лейтенант СС Эвальд. Он взглянул на нас, пожал плечами и скрылся. У Эвальда было немало помощников: эсэсовских офицеров, унтер-офицеров, ефрейторов и солдат. Макс-форарбайтер имел в каждом цехе по форману (звеньевому) из заключенных.

Наш отряд поместили в барак «тренерай», то есть в распорочный, разбивочный цех. Страшную кучу вещей увидели мы. В ней были мужская, женская, детская обувь, дерматиновые чехлы, портфели, ридикюли, сумки и многое другое. Все это было отобрано во время ареста или перед уничтожением жертв фашистского произвола в странах Европы.

— Здравствуйте, товарищи! — неожиданно ласково, по-русски и по-человечески поздоровался с нами лысеющий, небольшого роста, с чуть выпуклыми глазами чех-политзаключенный. — Я ваш начальник и переводчик. Вы видели кожаную громаду? Вам предстоит всю ее перебрать, распороть для переработки. Годную мужскую военную обувь откладывайте в сторону. По распоряжению лагерфюрера она